Габсбургская монархия. История Австрийской империи, Германского союза и Австро-Венгрии. 1809—1918: читать начало книги онлайн

Падение Меттерниха исчерпало программу «имперской» революции. Был назначен ответственный премьер-министр, но не уточнялось, перед кем он был ответственен, и первым премьер-министром стал Коловрат, наконец – хотя и на несколько дней – сменивший Меттерниха. Новым министром иностранных дел был Фикельмон, которого Меттерних давно назначил своим преемником. Генеральное собрание сословий, «с усиленным представительством средних классов», было обещано 15 марта на какое-то неопределенное время, а «центральный комитет сословий» заседал в Вене с 10 по 17 апреля. Эти бесполезные перетасовки не могли утихомирить волнения в Вене: каждый день происходили новые беспорядки и предъявлялись новые требования, за которыми следовали новые изгнания отдельных лиц и новые уступки. Коловрат исчез со сцены через несколько дней; Фикельмон продержался до 5 мая, когда его сместили с должности во время студенческой демонстрации. Затем, на протяжении мая, ответственность лежала на Пиллесдорфе, пожилом чиновнике, который еще в домартовский период приобрел незаслуженную репутацию либерала. С развалом политической системы императорская семья пыталась просто удержаться на плаву; как ранее во время кризиса Наполеоновских войн или позже во время последнего кризиса 1918 г., она признала бы кого угодно и что угодно, если бы только это могло обеспечить ответное признание. Новое восстание 25 апреля привело к публикации парламентской конституции для всей империи, наспех составленной по бельгийскому образцу. Это не удовлетворило венских радикалов, которые хотели создать собственную конституцию. 15 мая, после новых демонстраций, конституция от 25 апреля была отозвана и обещано Конституционное собрание, избираемое всеобщим голосованием. Через два дня, 17 мая, императорский двор бежал из Вены в Инсбрук. Этот разрыв с революцией отбросил умеренных либералов обратно в объятия радикалов, и 26 мая венская революция достигла наибольшего своего успеха: был создан Комитет общественной безопасности, отчасти для руководства революцией, но скорее для надзора за деятельностью оставшихся министров.

Как венским немцам, так и другим господствующим нациям двор шел на беспорядочные уступки. В Италии Радецкому, главнокомандующему, было приказано не сопротивляться восстаниям или последовавшему за этим вторжению на Сардинию; в Ломбардию направили посланника, чтобы установить самоуправление; и, когда эта затея не удалась, австрийское правительство предложило в середине мая уступить Ломбардию Сардинии и предоставить автономию Венеции. Это предложение также было отвергнуто: итальянцы потребовали от Австрии сдачи всей ее итальянской территории, и Англия, к которой обратилась Австрия, не желала становиться посредником, если Венеция или хотя бы какая-то ее часть не будет включена в предложение о независимости. Габсбургскую Италию невозможно было спасти переговорами; Радецкий, проигнорировав приказ из Вены, готовился вернуть ее силой, а имперское правительство, проигнорировав, в свою очередь, его неповиновение, проявило при посылке подкреплений изолированную активность. Действия Радецкого одобрило не только правительство; итальянские притязания на Триест и Тироль обострили чувства австрийского патриотизма даже у самых радикально настроенных, и революционные студенты покинули баррикады, которые они возводили против имперских войск, для службы в имперской армии в Италии.

Между радикалами в Вене и Венгрии такого конфликта не возникло. Эрцгерцог Стефан, палатин Венгрии, сдался революции, не дожидаясь одобрения короля-императора, и передал свою власть ответственному правительству во главе с радикальным магнатом Баттяни; Кошут стал министром финансов и творцом политического курса. При дворе невнятно выразили неодобрение, но уступили; и 11 апреля «мартовские законы» были конституционно подтверждены Фердинандом. Таким образом, революция в Венгрии была узаконена; Габсбургская империя разделилась на две части, и Венгрия, бывшая до сих пор габсбургской провинцией, хотя и привилегированной, стала отдельным государством. Императорский двор, без сомнения, намеревался отказаться от своих уступок, и многие, даже венгерские политики, сочли, что победа далась им слишком тяжело. Деак, один из либеральных политических деятелей, таким образом объяснял свою поддержку программе Кошута: «Пьяного нет смысла убеждать, а сейм в настоящее время пьян». Летом 1848 г. Деак фактически отошел от политической деятельности, убежденный, что экстремизм Кошута ведет Венгрию к гибели и что с Габсбургами необходимо пойти на компромисс. Тем не менее, когда пришло время для этого компромисса, его необходимо было осуществить на основе мартовских законов, а не на основе Прагматической санкции. Венгрия, а не династия, похоже, должна была пойти на уступки. Условия соглашения могли быть изменены, но после 11 апреля 1848 г. существование Венгрии не могло быть поставлено под сомнение.

Эти уступки, хотя и носили беспорядочный характер, следовали определенному образцу: если не считать обострения немецких провинциальных настроений по отношению к Тиролю, императорский двор и революционеры в равной степени согласились на перестройку империи Габсбургов в соответствии с пожеланиями «господствующих наций». Венские либералы полагали, что империя – это Германское государство, которое будет играть главную роль в новой либеральной Германии, и настаивали на выборах в германское Национальное собрание во Франкфурте так же упорно, как и в Конституционное собрание в Австрии. Неудавшаяся конституция от 25 апреля, в которой провинции упоминались только как органы для доведения местных неурядиц до сведения центрального правительства, служила незрелым выражением этой германской точки зрения. Еще ярче это проявилось в предложениях «Центрального комитета сословий», заседавшего с 10 по 17 апреля и готовившего Генеральные штаты, которые так и не собрались. В комитете участвовали только члены сеймов немецких провинций – высшие бюрократы Вены и просвещенная немецкая знать, возглавившая кампанию против Меттерниха, – короче говоря, самые умеренные и сведущие австрийцы своего времени. Эти немцы признали притязания других исторических наций: Венгрии, по их мнению, надлежало объединиться с империей только посредством личной связи; Ломбардию-Венецию надлежало передать итальянскому национальному государству; Галиции надлежало получить автономию, в преддверии восстановления Польши. Остальная часть империи должна была стать унитарным немецким государством, членом Германской конфедерации, скрепленным немецкой культурой. Эта программа предполагала закат династии, и немцы бюрократического сословия отступили от нее, когда династия вновь ожила. Тем не менее они выявили точку зрения, общую для всех немцев монархии, – если бы династия пала, они пошли бы за великогерманским национализмом, а не вступили бы в федерацию с неисторическими народами. Единственная разница между различными группами немцев заключалась во времени: радикалы выступили против династии в 1848 г., а основная масса немцев считала, что в ней еще теплится жизнь.

Между германским и венгерским радикализмом существовало полное соответствие. Кошут переоценил силу мадьяр, тем не менее даже он понял, что мадьяры могут оставаться самостоятельными только в союзе с германским национализмом, и предложил немцам покровительство и союз. В германское Национальное собрание во Франкфурте были направлены два венгерских эмиссара: они просили немцев не давать согласия на создание славянских государств в составе Австрийской империи и предоставляли Германии свою гарантию целостности Германской конфедерации против чешского или словенского сепаратизма. Будучи тщеславными и самонадеянными, Кошут и венгерские радикалы полагали, что великий германский национализм может быть направлен против династии и славянских народов, и все же не пойдет дальше границы с Венгрией. Кошуту хотелось бы также поддержать претензии итальянцев и поляков. Обстоятельства заставили проявить дипломатическую осторожность. Даже у Кошута хватило ума не провоцировать умышленно русскую интервенцию и поэтому в первую очередь не упоминать Галицию. Более того, национальная Венгрия ринулась прямо в войну с хорватами и надеялась стравить с ними имперское правительство. Оно неохотно поддержало войну в Италии «при условии, что австрийское правительство будет сотрудничать в подавлении Хорватии и в конце войны удовлетворит все обоснованные национальные требования итальянцев». Фактически имперскому правительству позволялось выжить только в том случае, если оно станет инструментом господствующей нации.

Но у династии имелись другие намерения. В первые недели своего падения она, уступая все немцам и мадьярам, противоречила этой программе уступками чехам и хорватам. Сначала у них не имелось каких-либо замыслов, они возникли из чистой слабости; к началу мая имперский двор понял, что наткнулся на новое дипломатическое оружие, и бегство в Инсбрук развязало ему руки. Инсбрук, центр провинциальных, а не национальных настроений, был нейтральной территорией, где двор мог удерживаться в равновесии между господствующими и подвластными нациями. Уже в марте имперское правительство предоставило Хорватии положение, полностью противоречащее венгерским «мартовским законам». Венгрия объявила Хорватию упраздненной; в ответ хорватский сейм прекратил всякую связь с Венгрией. Оба действия были одобрены королем-императором. Более того, прежде чем поставить Хорватию под управление Будапешта, император назначил хорватского патриота Елачича военным губернатором Хорватии. Венгерскому правительству потребовалось три месяца протестов, чтобы добиться его отставки 10 июня; и даже после этого он продолжал пользоваться тайным имперским одобрением. Его восстановление на посту 4 сентября, вне всяких сомнений, послужило открытым объявлением войны с Венгрией. Будучи землевладельцем и имперским военачальником, Елачич отличался от мелкой хорватской знати только способностями и силой характера. Сам он склонялся к консервативной программе династической лояльности и хорватским «историческим» правам; но в вихре 1848 г. он не отверг союзников и принялся за национальную программу единого южнославянского государства в составе империи Габсбургов. Гай, проповедник иллиризма, и Елачич, габсбургский полководец, действовали вместе, составляя странное партнерство. Дворяне хорватского сейма заявили: «Мы едины с сербским народом». Елачич говорил о сербах как о «наших братьях по роду и крови»; и он приветствовал сербское национальное восстание, провозгласившее 13 мая отдельную сербскую Воеводину в Карловцах. На самом деле поведение Елачича походило на поведение немецкого среднего класса: лишенный имперской милости, он стал южнославянским националистом; вернув себе имперскую благосклонность, он отбросил национальный принцип и вернулся к «историческим» притязаниям.

В Трансильвании двору, хотя и с сожалением, пришлось признать победу мадьяр. 15 мая Румынское национальное собрание в Блаже потребовало, чтобы вопрос о союзе с Венгрией не рассматривался до тех пор, пока румыны не будут представлены в сейме. Это требование было проигнорировано, и сейм, собравшись по старому избирательному праву в Клуже, 30 мая проголосовал за прекращение своего существования. Румынская делегация при дворе в Инсбруке столкнулась с этим законодательным актом объединения и заявила, что должна вести переговоры с венгерским правительством.

Противоречия имперской политики достигли своего апогея в Богемии. Первая богемская петиция от 11 марта была невероятно смягчена падением власти в Вене; пражские интеллектуалы больше не довольствовались автономным богемским управлением и личными «свободами». Они тоже хотели иметь свои «мартовские законы». Второе собрание 29 марта в Праге было чисто чешским: подстрекаемые венгерским примером, чехи требовали единства и независимости «земель святого Вацлава» – Богемии, Моравии и Силезии – под управлением единого парламента и ответственного правительства. Аналогия с Венгрией формально казалась полной, однако реальность резко отличалась. Венгры революционизировали историческую конституцию; горстка чехов обратилась к традиции, закончившей свое существование в 1620 г. Венгрия никогда не теряла контроль над своей местной администрацией, осуществляемый через собрания графств; Богемия находилась под управлением имперских представителей со времен Марии Терезии и была неотъемлемой частью унитарного государства, созданного Марией Терезией и Иосифом II. Это признавали даже чехи, ибо, в то время как Венгрия допускала только личную унию, чехи были готовы принять Генеральные штаты Австрийской империи для ведения общих дел, как только им предоставили бы независимое правительство.

Между Венгрией и Богемией имелось еще более существенное различие. Мадьяры, хотя и составляли меньшинство населения Венгрии, включали в себя всех образованных и имеющих собственность жителей, кроме немецкой буржуазии, но даже и она стремительно «мадьяризировалась». Мадьярское национальное государство было создано на «земле святого Стефана» за счет хорватов, словаков, сербов и румын – хорваты воспринимались отдаленной приграничной нацией, и остальные не имели политического голоса. Чехи, напротив, составлявшие большинство в Богемии, сами только пробуждались от своей культурной бессознательности и бросали вызов немцам – полностью осознавшей себя исторической нации. Не довольствуясь культурной борьбой в Богемии, пражские чехи требовали себе также Силезии и Моравии. Силезия была преимущественно немецкой; и, хотя чехи составляли большинство в Моравии, у них не имелось своего культурного центра, и поэтому политически они оставались под германским управлением. Силезию и Моравию можно было подчинить Праге только силой, но у чехов ее не было. Мадьяры завоевали границы земель святого Стефана собственными силами против имперского желания; чехи же использовали имперские силы для завоевания ими границ земель святого Вацлава. Это требование оказалось чрезмерным даже для крайне ослабевшего имперского правительства. В имперском ответе от 18 апреля чешский и немецкий языки признавались равными в качестве официальных языков и обещалось создание ответственного правительства в Праге; союз Богемии, Силезии и Моравии оставлялся для рассмотрения на предстоящем имперском парламенте.

Богемские немцы являлись лишь малой частью чешской проблемы. Чехи жили в тени немецкого национализма и, в отличие от всех славянских народов, имели только немцев в качестве соперников. Национальная Германия также претендовала на историческое наследие – наследие Священной Римской империи, в состав которой входила Богемия; и все немецкие националисты надеялись, что Богемия станет частью нового Германского национального государства. На подготовительном парламенте во Франкфурте присутствовали только два австрийца; и комитет пятидесяти, созданный для подготовки германского Национального собрания, пожелал увеличить число своих австрийских членов. Одним из шести австрийских представителей, приглашенных комитетом, был Палацки, и его письмо[21] от 11 апреля впервые заявило о притязаниях чешской нации на существование. Большая часть письма посвящалась историческим спорам, столь же бесплодным, как и исторические аргументы немцев. Суть его, однако, заключалась во фразе: «Я богемец славянской национальности». Таким образом, Палацки не мог участвовать в делах национальной Германии. Однако он не требовал независимого чешского национального государства и отверг идею российской вселенской монархии, о которой уже мечтали некоторые панславянские мистики. Палацки нашел третье решение, ни русское, ни германское: Австрийская империя должна быть преобразована в федерацию народов, где все национальности должны жить свободно под покровительством габсбургской власти. Это была программа австрославизма[22]; и с того момента, как ее запустил Палацки, она являлась главной проблемой в судьбах Габсбургов и даже Европы. Обеспечить существование Центральной Европы, которая не подчинялась бы ни русскому, ни немецкому национализму, стало последней и наименее реальной из габсбургских «миссий».

Австрославизм был программой, робко составленной человеком, который всем сердцем служил своему народу, но все же не верил в его силу: династию попросили дать славянам свободу, которую они не могли взять сами, поскольку были слишком слабы. Палацки так старался не вызвать возмущение у немцев, что 8 мая отказался стать имперским министром просвещения, – его назначение «было бы истолковано как декларация в пользу славян». И все же династия вступила бы в славянский союз только в том случае, если славяне обладали силой, которую могли бы предъявить: император не был благонамеренным учителем, который мог посвятить себя идеалистической «миссии». Но будь у славян сила, которую они могли бы предъявить, они не поддержали бы династию, а потребовали свободу для себя. В этом и состоял изъян австрославизма: династия соглашалась на союз только тогда, когда славянские народы больше в ней не нуждались.

В 1848 г. династия, с начала и до конца, не относилась серьезно к идее сотрудничества с подвластными народами; она приветствовала их как элемент, который можно было стравить с мадьярами и немцами, не заботясь об их окончательной судьбе. По мере того как разрыв между двором и Веной ширился, благосклонность двора к чехам росла. 29 мая Лео Тун, губернатор Богемии, ответил на создание Комитета общественного спасения в Вене отказом подчиняться приказам венского правительства и созданием в Праге своего рода временного правительства чехов и умеренных немцев. Правительство в Вене осудило этот сепаратизм; двор в Инсбруке приветствовал богемскую делегацию и согласился, что богемский сейм должен собраться до открытия имперского Конституционного собрания. Если бы этот сейм удалось собрать, Богемия отказалась бы посылать своих представителей в венский парламент и вела бы с ним переговоры как равноправный орган по аналогии с Венгрией.

Надежды Богемии рухнули, как это ни странно, в результате того, что изначально являлось творением австрославизма – Славянского конгресса в Праге. Палацки и его друзья хотели организовать контрудар Германскому национальному собранию во Франкфурте; к тому же им необходимо было посоветоваться насчет реальных шагов по спасению Австрийской империи. Единственными другими австрийскими славянами, которым непосредственно угрожали немцы, были словенцы, чье национальное самосознание едва начало пробуждаться. Так, например, словенские представители сеймов Каринтии и Штирии проголосовали в 1848 г. вместе с немцами в пользу двух провинций как исторических единиц и против программы национального восстановления, хотя это освободило бы их от немцев и присоединило бы к словенцам Карниолы. Конгрессу требовалась более широкая основа. Кроме того, хотя чехи и хотели избежать конфликта с мадьярами, они не могли отречься от словаков, чьи немногочисленные культурные лидеры нашли прибежище в Праге; и как только словаки были приняты, хорваты последовали за ними. Поляки Галиции тоже должны были войти как австрийские славяне, хотя их взгляды на будущее больше походили на взгляды господствующей нации. На самом деле галицийские поляки присутствовали на съезде прежде всего для того, чтобы убедиться, что он не принял решения в пользу малороссов, польских подданных в Восточной Галиции. Поляки, которым угрожали немцы, находились за пределами Австрийской империи, в Познани; пригласить их противоречило бы принципу австрославизма, из которого исходил Палацки. Наконец было решено в качестве компромисса ограничить конгресс австрийскими славянами, но пригласить других славян в качестве гостей. Из этих гостей самым странным был Бакунин, единственный и самозваный представитель величайшей ветви славянской расы. В любом случае поляки уклонились от компромисса; конгресс разделился на национальные амальгамы – польскую, малороссийскую, чехословацкую и южнославянскую, каждая из которых могла свободно определять свое членство, и польская группа сразу же признала прусских поляков.

Славянский конгресс, собравшийся 2 июня, представлял собой смесь австрославизма и славянского национализма, покрытую смутной славянской солидарностью. Он выработал две противоречивые программы: революционный манифест к народам Европы и консервативное обращение к габсбургскому императору. Манифест, в основном составленный поляками, сосредоточил свою атаку на разделе Польши и просил немцев, мадьяр и турок обращаться лучше со своими славянскими подданными. В петиции к императору подробно излагались требования славянских провинций и наций в составе Габсбургской монархии, а также особо выражался протест против любого союза с Германией. Такое национальное равенство при Габсбургах должно было включать даже малороссов Венгрии – требование, крайне нежелательное для поляков. Конгресс намеревался спланировать дальнейшее сотрудничество между австрийскими славянами, но этому помешало Пражское восстание 12 июня.

Беспорядки на Троицу были поворотным моментом революции 1848 г. и, следовательно, судьбы Центральной Европы. Но они оказались бесцельными и бессмысленными. Конгресс, возможно, усилил политическое возбуждение в Праге, и пражские радикалы, как чешские, так и немецкие, несомненно, попытались повторить успехи Венской революции. Тем не менее радикальные демонстрации 12 июня ничем не отличались от полдюжины предыдущих демонстраций. Разница заключалась в реакции Виндишгретца, имперского главнокомандующего в Праге, которому в марте не удалось стать диктатором в Вене, и теперь он принял вызов пражских улиц. Уличные баталии в Праге стали первым серьезным сражением против революции; и в этих сражениях революция потерпела поражение. Побежденная партия состояла из радикалов, не только чехов, но и всех тех, кто полагал, что старый порядок рухнул и что Европа будет перестроена коренным образом. Победа Виндишгретца, несомненно, нанесла поражение программе богемской автономии: выборы в сейм были отложены, а делегация в Инсбрук по возвращении узнала, что ее поездка оказалась безрезультатной. Тем не менее чешские умеренные, а их было большинство, приветствовали поражение пражских радикалов. Они продолжали возлагать свои надежды на австрославизм, тем более что богемский радикализм показал свою беспомощность; теперь же им пришлось добиваться успеха программы в центральном венском парламенте, а не в Праге. Поэтому чешские лидеры стремились попасть на Конституционное собрание, которое они намеревались бойкотировать, и в своем страхе перед Франкфуртом и немецким национализмом поддержали централизованное австрийское государство, которое в значительной степени являлось германским творением.

Победа Виндишгретца, к которой чехи отнеслись терпимо, приветствовалась немцами еще более открыто. Франкфуртское собрание уже было раздражено отказом большинства богемских округов избирать депутатов во Франкфурт; пражские беспорядки привели к восстанию, получившему название «кровавой бани», и Конституционное собрание рассматривало возможность отправки прусских или саксонских войск для помощи в подавлении восстания. Гискра, последний градоначальник Брно и либеральный советник в Австрии, заплатил дань Виндишгретцу и добавил: «Как моравский немец, я требую, чтобы чешское движение было полностью подавлено и уничтожено на будущее». Таким образом, немцы полагали, что династические власти делают свое дело, и в равной степени приветствовали созыв Конституционного собрания. По сути, Конституционное собрание вызывало сожаление только у Виндишгретца, победителя пражского восстания; и с самого начала в парламенте, собравшемся под его защитой, таилась фальшь. Радикалы потерпели поражение в Праге, а монархия оказалась недостаточно сильна, чтобы повторить пражскую победу где-то в другом месте. Отсюда и единственный либеральный эпизод в истории Габсбургов, длившийся с июля 1848 г. по март 1849 г.

Глава 6

Либеральный эпизод: конституционное собрание, июль 1848 – март 1849 г

Конституционное собрание, проходившее в Вене в июле 1848 г., стало единственным полноправным рейхстагом, или имперским парламентом, в истории Австрийской империи. Оно представляло двойной компромисс: либералы признали империю и династию; династия признала либерализм. Компромисс возник из слабости и страха, а не из убеждений. Чехи боялись германского национализма; умеренные немцы опасались разрушения империи германским радикализмом или ее захвата славянами; все либералы среднего класса опасались расплывчатых социальных устремлений «пролетариата». Династия, со своей стороны, нуждалась в поддержке против Венгрии и для войны в Италии.

Заседание Конституционного собрания позволило династии восстановить разрыв между Веной и собой. Эрцгерцог Иоанн Австрийский прибыл в Вену, чтобы открыть собрание; и, когда в августе его избрали регентом Германии, император и императорская семья вернулись в Вену вместо него. Было назначено более волевое, хотя и либеральное, правительство. Министр иностранных дел Вессенберг, его настоящий глава, хотя и принадлежал к школе Меттерниха – он был соратником Меттерниха на Венском конгрессе в 1814 г., – был человеком либерального ума и всегда выступал за «западную» ориентацию австрийской внешней политики: он стремился опираться на Англию, а не на Россию и был уволен с дипломатической службы в 1834 г. за слишком тесное сотрудничество с Англией в бельгийском вопросе. Теперь он надеялся заручиться поддержкой Англии для либерального урегулирования итальянского вопроса; после чего Габсбурги, освободившись от российской зависимости, могли проводить либеральную политику в Венгрии и в Галиции. Влиятельным человеком в новом правительстве стал Александр Бах, самый талантливый из венских радикалов домартовского периода. Бах примкнул к радикализму из-за своего негативного отношения к домартовской безрезультатности; его истинным желанием было создание объединенной Австрийской империи, управляемой на основе современных принципов. Будучи немцем и человеком решительным, он стал австрийским патриотом, а не немецким националистом. Веря в единство и силу, он выдерживал сравнение с якобинскими диктаторами, создавшими современную Францию, если не считать того, что, при отсутствии поддержки решительно настроенного среднего класса, этот австрийский якобинец сам не имел опоры на Габсбургскую династию. Кроме того, габсбургская армия не походила на французскую армию старого режима. Вместо распада, армия Радецкого в Италии разбила итальянцев 25 июля при Кустозе и в начале августа вернула себе всю Ломбардию. Тем не менее австрийское правительство было неявно связано с конференцией по итальянским делам, которую оно обещало Англии и Франции. И пока существовала перспектива самоуправления в Ломбардии-Венеции, это также являлось элементом либерального эпизода.

Конституционное собрание представляло только Малую Австрию. В Ломбардии было введено военное положение; Венеция по-прежнему была республикой как уступка «сестринской республике» Франции; Венгрия получила независимость в соответствии с мартовскими законами. Как и повсюду в Европе, всеобщее избирательное право привело радикалов к меньшинству. Вена и немецкие города избрали радикалов; им вторили только «поляки в жупанах», т. е. поляки из высшего и среднего сословия. Немецкие сельскохозяйственные районы, не доверяя городским интеллектуалам, избрали крестьян. Чешские крестьяне, однако, доверяли своим интеллектуалам, а малороссы доверяли своим униатским священникам; как это ни парадоксально, наиболее сплоченные крестьянские районы не избирали крестьянских депутатов. Таким образом, Верхняя Австрия избрала 13 крестьян из 16 депутатов; Богемия и Моравия – 16 крестьян из 138 депутатов. Одним из немногих немцев, колеблющихся между городом и деревней, стал Ганс Кудлих, радикально настроенный студент, сын крестьянина. Именно Кудлих поднял аграрный вопрос, который доминировал в Конституционном собрании до тех пор, пока 7 сентября 1848 г. не был принят Закон об освобождении крестьян.

Этот закон, величайшее достижение революции 1848 г., завершил деяния Иосифа II. Он отменил, без компенсации, наследственные права землевладельцев на отправление правосудия и администрирование; закон отменил барщину, трудовую повинность, частично за счет государства, частично за счет арендатора[23], что давало крестьянину-арендатору «доминальной» земли гарантию владения. Закон об освобождении крестьян от личной зависимости от своих владельцев на территории всей Австрии от 7 сентября 1848 г. определил характер Габсбургской монархии на весь оставшийся срок ее существования. Поскольку с барщиной было покончено, землевладельцы не были заинтересованы в том, чтобы удерживать многочисленное крестьянское население на земле; малоземельные крестьяне продавали свои владения более состоятельным крестьянам и переселялись в города. Рабочая сила теперь поставлялась на службу развивающемуся капитализму; в то же время эти крестьяне-переселенцы заполонили оседлых немецких горожан и захватили города. Кроме того, с освобождением от крепостной зависимости прекратилась классовая борьба между аристократией и крестьянством; и крестьяне, в порыве национального самосознания, обернулись друг против друга. Сам Кудлих послужил этому примером, поскольку после его единственного исторического момента он превратился в обычного немецкого радикала и в 1872 г., вернувшись из ссылки в Соединенные Штаты, стал проповедовать немецкий национальный союз в Силезии против чешского посягательства. По словам Эйзенмана, «борьба национальностей стала войной низов, а не дуэлью между привилегированными индивидами». Даже классовая борьба усиливала национальные конфликты: нанимателями рабочей силы в городах были в основном немцы, рабочими – чехи, словенцы или поляки-иммигранты.

Бедного крестьянина загнали в города, а богатый крестьянин остался в выигрыше – он купил землю бедного крестьянина и получил гарантии владения даже на барской земле. В результате крестьянские партии становились все более консервативными в своих социальных взглядах; с другой стороны, поскольку эти богатые крестьяне могли платить за образование своих детей, крестьянские партии становились все более националистическими. Великие аристократы сочли себя разоренными: они осудили Закон об освобождении крестьян и имперское правительство, проводившее его, как «коммунистические». На деле все оказалось ровно наоборот. Крупные поместья, освобожденные от неэффективной барщины, могли теперь вестись с большей экономической выгодой; применение в Венгрии паровых плугов, характерных для конца XIX в., стало результатом крестьянского освобождения. Более того, получив единовременную компенсацию, магнаты могли основать капиталистическое предприятие. По некоторым данным, богемские магнаты в 1880 г. владели 500 из 800 пивоварен, 80 из 120 сахарных заводов и 300 из 400 винокурен. Венгерским магнатам принадлежали также лесопилки, бумажные фабрики, угольные шахты, гостиницы и курорты, все это происходило за счет выплаты компенсации за барщину. В XX в. крупные поместья преобладали в Габсбургской монархии больше, чем когда-либо прежде; все это стало результатом освобождения крестьян в 1848 г. Мелкие дворяне оказались действительно разорены: они не могли вести свои поместья без барщины, а компенсация оказалась слишком мала, чтобы сделать их капиталистами. Однако это сословие было малозначительным за пределами Венгрии; тем не менее разорение мелкого венгерского дворянства повлекло за собой глубокие политические последствия.

Имперское правительство также выиграло от освобождения крестьян. Отмена наследственного отправления правосудия оставила имперским чиновникам единоличный контроль над местной администрацией и, таким образом, завершила зависимость от Вены. Более того, освобождение от крепостничества проводилось имперскими чиновниками и воспринималось крестьянами как дар императора, а не как акт Конституционного собрания. До сентября 1848 г. крестьянство по всей империи пребывало в агрессивно-революционном настроении; убедившись в действии Закона об освобождении, оно потеряло интерес к политике и равнодушно наблюдали за победой абсолютизма. Бах с самого начала ожидал такого результата и согласился с предложениями Кудлиха, настаивая только на том, чтобы расходы по освобождению были разделены между арендатором и государством. Однако имперское правительство не столько смотрело вдаль, сколько едва сводило концы с концами. Это были сбитые с толку люди, пытавшиеся запустить скрипящую имперскую машину посреди революции, и финансы являлись их самым полезным занятием.

Проблемы с финансами также способствовали разрыву с Венгрией, что повлекло за собой негативные последствия. По «мартовским законам» Кошут добился выполнения своей полной программы: Венгрия имела только личную унию с остальной империей. Такое крушение имперского единства не просто шокировало каждого австрийца, даже такого радикала, как Бах; вся тяжесть государственного долга сразу обрушилась на то, что осталось от Австрии. Умеренные мадьяры, такие как Деак, признававшие, что Венгрии необходимо объединение с другими землями Габсбургов, были готовы пойти на компромисс в этом критическом финансовом вопросе. Потерпев поражение от шовинистической риторики Кошута, они отошли от общественных дел. Таким образом, Кошут оказался изолированным, конфликтуя как с либеральным австрийским правительством, так и с венгерскими либералами. Придворный круг, сгруппировавшийся вокруг эрцгерцогини Софии, осмелился выступить против него и 4 сентября, не уведомив австрийское правительство, восстановил Елачича на посту губернатора Хорватии. 11 сентября Елачич переправился через реку Драва и начал вторжение в Венгрию. Кошут попытался стравить мадьяр и немцев против союза династии и хорватов и обратился к венскому парламенту с просьбой выступить посредником между Венгрией и династией. Как и все его радикальные современники, он не понимал природы Австрии и полагал, что Конституционное собрание в Вене было немецким парламентом с националистическими взглядами.

Вопрос о приеме венгерской делегации обсуждался на собрании с 17 по 19 сентября; это было первое публичное обсуждение в истории «австрийского вопроса», которое положило начало основам будущего развития. Радикальные немцы, желавшие, чтобы наследственные земли стали составной частью национальной Германии, приняли программу личной унии Кошута; так поступили и «поляки в жупанах», стремившиеся к такой же независимости в Галиции. Более умеренные немцы хотели принадлежать к Германии, но они также хотели сохранить имперское единство, которое придавало большее величие положению австрийца, чем баварца или саксонца, т. е. они хотели иметь в Австрии все преимущества быть немцем и в то же время иметь в Германии все преимущества быть австрийцем. Они приняли довод Баха о том, что конституционные привилегии Венгрии могли быть терпимы только до тех пор, пока остальная часть империи находилась под абсолютным правлением. Теперь Венгрия должна была принять имперский парламент вместе с другими общими финансовыми, армейскими и внешнеполитическими институтами. Чехи не одобряли такую центристскую позицию: их амбиции были федералистскими, и они надеялись на пражский парламент, занимающий равное положение с будапештским парламентом. Тем не менее они не могли поддержать Кошута, ибо это подразумевало принять мадьярское национальное государство и, таким образом, отказаться от собратьев-славян, сербов и хорватов, и прежде всего от своих братьев, словаков. Кроме того, хотя им не нравилось централизованное правление из Вены, они еще больше боялись франкфуртского германского национализма и поэтому поддерживали сильную империю, надеясь умерить ее давление на себя. Большинство настроенных против Венгрии увеличилось за счет словенцев, также стремившихся избежать германского националистического господства, и малороссов, голосовавших против польского господства в Галиции. Австрославизм и великий австрианизм объединились против притязаний господствующих наций.

Империя Габсбургов получила парламентское большинство, но ей еще предстояло выиграть войну. Имперские войска были отосланы на помощь Елачичу, что спровоцировало в Вене восстание 6 октября – самую радикальную революцию в год революций. Октябрьская революция была направлена на уничтожение Австрийской империи и замену ее национальной Германией и национальной Венгрией; и ее цель, по сути, состояла в том, чтобы понизить позицию Вены до провинциального города. Такое не могло прийтись по душе либералам среднего класса, осознававшим преимущества положения жителей великой имперской столицы; и к тому же у них вызывала неприязнь поддержка, которую венские низы оказали этой программе, давая выход своему социальному недовольству. Октябрьская революция была обречена и могла надеяться только на поддержку со стороны национальной Германии или национальной Венгрии – две цели, за которые она боролась. У национальной Германии отсутствовала сила, которую она могла бы предложить. Франкфуртский парламент, сам напуганный радикализмом, уже укрылся под защитой прусских войск. Его единственной опорой служила резолюция от 27 октября, провозглашавшая, что германские и негерманские земли могут быть объединены только личной унией, – программа, которая в этот самый момент разрывалась в клочья на венских баррикадах. Национальная Венгрия воспользовалась передышкой, чтобы создать Комитет общественной безопасности под руководством Кошута. Венгерская армия осторожно продвинулась к Вене, а затем робко отступила.

В преддверии революции двор бежал в Оломоуц в Моравии, за ним последовало большинство членов Конституционного собрания. В Вене осталась горстка немецких радикалов и «поляков в жупанах». Даже сейчас династия поддерживала связь с обеими сторонами для страховки от победы радикалов. Мессенгауэр, руководивший обороной Вены, был назначен на эту должность правительством, и официальная Vienne Gazette публиковала бок о бок прокламации Мессенгауэра и Виндишгретца, имперского главнокомандующего. Краус, министр финансов, остался с огузком соратников в Вене и фактически заплатил из имперских средств двум эмиссарам, посланным к Кошуту с просьбой о помощи. Эти предосторожности оказались излишними – Вена оставалась изолированной. Ганс Кудлих, представивший на рассмотрение Закон об освобождении, пытался использовать свою репутацию, поднимая на восстание крестьян Нижней и Верхней Австрии, но без особого успеха. Войска Виндишгретца и Елачича овладели Веной и уничтожили радикальные планы в Европе. Первым актом правительства после его победы стала отмена Франкфуртской резолюции от 27 октября и назначение Виндишгретца командующим войсками, направленными против Венгрии. В то же время оно отказалось от каких-либо серьезных намерений заручиться поддержкой Англии путем уступок в Италии и стало готовиться к возобновлению там войны. Таким образом, вместе с поражением Октябрьской революции рухнула национальная Германия, национальная Венгрия и национальная Италия.

Имперская политика силы требовала сильного правительства и сильного императора. 21 ноября престарелый Вессенберг уступил место Феликсу Шварценбергу, зятю Виндишгретца и советнику Радецкого. 2 декабря Фердинанд отрекся от престола в пользу своего племянника Франца-Иосифа. Фердинанд исчез с исторической сцены и появился вновь только в 1866 г., чтобы прокомментировать прусскую оккупацию Праги: «Даже я мог бы справиться с этим так же хорошо». Шварценберг, новый премьер-министр, был человеком жестоким: жестоким в личной жизни, жестоким в политике. Он придерживался убеждения, весьма распространенного среди людей, одаренных холодным умом, что сила – это все, а идея – ничто. Он служил с Радецким в Италии и, принимая войну 1848 г. как серьезное дело, питал веру в австрийскую армию, необычную для австрийского государственного деятеля. Шварценберг, хотя и принадлежал к одной из знаменитейших австрийских семей, не питал уважения к традициям или аристократам и осудил план создания наследственной палаты лордов, заметив, что в Австрии не найти двенадцать именитых дворян, достойных заседать в ней. Несмотря на то что у него самого не было блестящих идей, он быстро перенимал их у других, по крайней мере в общих чертах, и выбирал способных соратников независимо от их происхождения. Граф Стадион, ставший министром внутренних дел, был аристократом, лояльным, но бесспорно либеральным, который успешно опробовал свою либеральную политику в качестве губернатора Галиции. Бах, министр юстиции, был нетитулованным юристом, ставшим по радикальную сторону баррикад еще 26 мая. Барон Брик, министр торговли, был немецким торговцем из Рейнской области, который способствовал величию Триеста и вынашивал планы по созданию Миттельевропы – экономического союза всей Центральной Европы под австрийско-германским руководством. Эти люди, сильно различающиеся по происхождению и мировоззрению, были едины в том, что ставили силу на первое место. Именно этот принцип Шварценберг привнес во внешнюю политику. Меттерних полагался на Россию, Вессенберг на Англию, и оба союза объединились по принципу: консервативный с Россией, либеральный с Англией. Шварценберг намеревался избежать этих этических альтернатив, сотрудничая с Луи Наполеоном, авантюристом таким же беспринципным, только что ставшим президентом Французской Республики. Союз Габсбургов и Бонапарта его не испугал. Его правительство представляло собой правительство якобинцев, и их целью было превратить Франца-Иосифа, наследника Габсбургов, в Наполеона, дитя революции.

Император, выбранный на эту странную роль, был восемнадцатилетним мальчиком, добросовестным и несведущим в этом мире. Как и Шварценберг, он не доверял идеям: Шварценберг был слишком умен, чтобы иметь принципы, Франц-Иосиф был слишком ограничен, чтобы их понимать. Династическая идея господствовала над ним, исключая все другие. Как эрцгерцог он был просто Франц; второе имя вызывало ассоциации с Иосифом II, «народным императором». Но Франц-Иосиф не имел ничего общего с Иосифом II, кроме имени; для него династическая идея означала сохранение династии и ничего более. Подобно Францу I, из него вышел бы примерный чиновник: выражаясь немецким языком – у него был Sitzfleisch, крепкий зад. Для него оставалось вечной загадкой, почему он не мог заставить работать свою империю, просто сидя за столом и подписывая документы по восемь часов в день. Тем не менее он обладал определенной политической гибкостью, но не гибкостью ума. Всю жизнь над ним довлели события 1848 г., когда империя, казалось, разваливалась на куски; эти воспоминания придавали его действиям настойчивость и нетерпение, чуждые его натуре. Над Шварценбергом довлела политическая теория о том, что основой правительства служит сила, а не идеи; Франц-Иосиф относился к этой теории столь же скептически, как и к любой другой, и с этим своим скептицизмом проводил или терпел изменения системы, которые не раз меняли идеологическую основу его империи. В двух вещах он никогда не колебался: он был полон решимости сохранить силу своей армии и утвердить престиж монархии за ее пределами. Долгий и горький опыт научил его, что этих целей можно добиться только уступками во внутренних делах, но этот опыт не научил его тому, что эти цели были ошибочными и что народы для империи нужно завоевывать, а не уговаривать терпеть ее. Он унаследовал от своих предков, и особенно от Иосифа II, крупный капитал добрых намерений, который истратил на поддержание династии и, таким образом, оставил империю без причины для существования в умах ее народов. Франц-Иосиф отвергал идеи, однако династическая справедливость сама по себе являлась идеей, к тому же архаичной. Революции 1848 г. нарушили естественный «подсознательный» ход австрийской истории; и Франц-Иосиф, «последний монарх старого порядка», представлял собой возрожденный институт, столь же «искусственный», как и любой другой. Не веря в свой народ, он не чувствовал ответственности перед ним и шел на уступки из страха, а не из убеждения. В результате он стал главным виновником распада империи Габсбургов.

Правление Франца-Иосифа началось достаточно необычно, со случайно уцелевшего Конституционного собрания; и, пока Венгрия оставалась непокоренной, стоило сохранить поддержку умеренных чехов и немцев, не запятнанных июньскими беспорядками в Праге или Октябрьской революцией в Вене. Конституционное собрание, лишенное какого-либо права голоса в правительстве, переместили в Кромержиж в Моравии для продолжения его работы. И чехи, и немцы сохранили свое радикальное крыло: чехи представляли австрославян, а немцы лояльных австрийцев. На вопрос, выживет ли империя, ответили события, и Конституционному собранию оставалось лишь рассмотреть, как примирить империю с индивидуальной и национальной свободой. Более того, после октябрьских событий династия утвердила свою независимую силу; ее не смогли «захватить» ни чехи, ни немцы, и поэтому обеим сторонам пришлось идти на соглашение и компромисс. По-прежнему оставалась глубокая разница во взглядах на будущее: немцы хотели сохранить централизованное государство, созданное Марией Терезией и Иосифом II, а чехи стремились восстановить провинциальные права Богемии. С другой стороны, немцы были готовы наложить ограничения на центральную власть теперь, когда она так явно была восстановлена династией, а чехи были готовы поддержать центральную власть, которая защищала их от германского национального Франкфуртского государства. Чехи отказались от своих федералистских идей и неохотно согласились с единым государством; немцы согласились на значительную автономию провинций.

[21] В апреле 1848 г. в открытом письме в адрес подготовительного комитета по созыву Франкфуртского национального собрания, опасаясь включения славянских земель Австрийской империи в объединенное немецкое государство, был сформулирован тезис о необходимости сохранить Австрийское государство как противовес агрессивным устремлениям Германии и России.

[22] Австрославизм – политическое движение среди славянских народов Австро-Венгрии (особенно среди чехов) во второй половине XIX в. Его последователи стремились реформировать австро-венгерскую двойную монархию в тройственное государство. Целью австрославизма была не только тройственность империи, но и далекоидущая федерализация и демократизация Австро-Венгрии. Последователи австрославизма не отвергали монархию как таковую, но требовали для отдельных народов империи автономии.

[23] В аналогичном венгерском законе, принятом в марте, вся компенсация выплачивалась государством. В Галиции наместник, чтобы сохранить лояльность польских крестьян и отделить их от своих господ, пообещал ранее отмену барщины за счет государства. Когда позже Галиция стала автономной, управляющие ею польские помещики возразили против выплаты компенсации; и империя должна была оплатить счет. Таким образом, немецкие и чешские крестьяне заплатили за освобождение крестьян в Галиции. (Примеч. авт.)