Габсбургская монархия. История Австрийской империи, Германского союза и Австро-Венгрии. 1809—1918: читать начало книги онлайн

Палацки, обладающий редкой интеллектуальной честностью, хотел бы создать новые провинции, каждая из которых обладала бы единым национальным характером. Эта идея была отвергнута теми чехами, которые не хотели отказаться от «исторической» Богемии, несмотря на ее немецкое меньшинство; а немцы, хотя и заявляли о своих национальных правах в Богемии, не хотели отказываться от словенских районов Каринтии и Штирии. Кроме того, немцы, стремившиеся к централизованному государству, хотели предотвратить любую идентификацию провинций и наций. Таким образом, даже в Кромержиже чехи, ради Богемии, и немцы, ради империи, противились превращению Австрии в объединение национальных общин. Обе нации продолжали противиться этому, не соглашаясь больше ни в чем другом, вплоть до падения империи Габсбургов. Конституция, принятая в Кромержиже, предоставила одну уступку национальным меньшинствам в провинциях: она создала подчиненные «округа» с местными сеймами и местной автономией. Ибо мужи Кромержижа полагали, что национальные амбиции будут удовлетворены школами и местным самоуправлением на национальном языке; у них отсутствовало представление о нации, желающей самостоятельно решать свою судьбу. Подобно германскому Конституционному собранию во Франкфурте, они имели смутное представление о власти, центральной проблеме политики; они предполагали, что власть останется за династией, как это и было на самом деле. Таким образом, Кромержижская конституция не пыталась решить проблему, как разные нации могут объединиться для создания общего правительства; ее заботило только то, как разные нации смогут жить в мире под властью Габсбургов. По сути, она признала, что без династии империя не могла бы существовать, и тем самым заблаговременно осудила все более поздние планы по замене Габсбургской монархии «Дунайской конфедерацией». Народы не могли бы идти вместе, кроме как при габсбургском порядке.

Тем не менее даже согласие жить в мире при Габсбургах было достижением, больше не повторявшимся в истории Габсбургской монархии. Этот уникальный факт заставил более поздних наблюдателей переоценить значение конституции, принятой в Кромержиже. Чтобы найти решение, чехам и немцам пришлось сотрудничать, и успех решения зависел от продолжения их сотрудничества. Вряд ли это было возможно, как только возобновился соблазн «захватить» династию. Майер, составивший проект Кромержижской конституции, через год или два стал самым доверенным сторонником Баха по принуждению империи к жесткой форме централизованного абсолютизма, основанного на превосходстве Германии. Лассер, главный сторонник Майера в Кромержиже, отстаивал вместе со Шмерлингом германскую централизацию под тонким прикрытием поддельного германского парламента и был главным автором системы «электоральной геометрии», с помощью которой немцы обеспечили себе искусственное большинство в австрийском парламенте. Чехам пришлось дольше ждать своего шанса «захватить» династию. Вместо этого они стремились к союзу «феодальной» богемской знати против своих немецких коллег из Кромержижа. И в 1879 г. Ригер, главный идеолог австрославизма, зять Палацки и главный чешский представитель в Кромержиже, вступил в сотрудничество с имперским правительством, дабы положить конец гегемонии немецких либералов. Кроме того, даже временное соглашение в Кромержиже было связано с поражением чешских и немецких радикалов габсбургской армией, но рано или поздно этот радикализм должен был возродиться. Конституция Кромержижа, отнюдь не отражавшая соглашение австрийских народов, составлялась депутатами, далекими от них, предусмотрительными образованными людьми, которые надеялись обеспечить свое бюрократическое или академическое будущее и полагали, что это удовлетворит национальным стремлениям масс.

В то время как Конституционное собрание вело обсуждение конституции в Кромержиже, реальная сила национализма проявлялась в Венгрии, где сербы, словаки и румыны, с одной стороны, и мадьяры, с другой, истребляли друг друга в жесточайшей национальной бойне современности. Парламент Кромержижа согласился с необходимостью сильной Австрийской империи, но прежде необходимо было решить венгерский вопрос, и тем не менее Кромержиж отвел глаза в сторону от Венгрии. Только Палацки предлагал, без особого энтузиазма, разделить Венгрию на национальные государства. Чехи уклонились от предложения, которое предполагало также раздел «исторической» Богемии; к тому же они не поддержали бы претензии мадьяр, что подразумевало бы отказ от словаков. Немцы не пошли бы против другой господствующей нации ради подвластных славянских народов, но и не поддержали бы притязания, угрожавшие Великой Австрии. Как чехам, так и немцам пришлось делать вид, будто венгерской проблемы не существует, и таким образом подготовить почву для династического урегулирования вопроса с Венгрией поверх их голов. Молчание Кромержижа в отношении Венгрии сделало собрание бесполезным и для правительства Шварценберга, нуждавшегося в помощи в борьбе с Венгрией, а не в образцовой либеральной конституции. Шварценберг и его соратники не были готовы действовать против Венгрии; и как предварительное утверждение имперской власти Конституционное собрание Кромержижа было распущено 4 марта 1849 г., и его конституционный проект остался незавершенным.

Тем не менее Шварценберг, Стадион и Бах хотели показать, что они тоже являлись своего рода революционерами. Хотя к власти их привел Виндишгретц, они не разделяли ни его взглядов, ни взглядов его аристократических друзей. Эти «старые консерваторы» – последователи Меттерниха, усиленные порвавшими с Кошутом венгерскими магнатами, – предложили только отменить результаты 1848 г. и восстановить венгерский сейм в том виде, в каком он существовал до мартовских законов. Это была политика альянса между императором и знатью, бесполезная во времена Меттерниха и ставшая еще более бесполезной после аграрной революции. Шварценберг и его сторонники не собирались возвращаться к домартовским временам; им не нравилась их неразбериха и бессилие не меньше, чем последовавший за этим либерализм. К марту 1849 г. Виндишгретц потерял политическое влияние, и его протесты не принимались всерьез. Стадион поспешно разработал конституцию в качестве ответного удара на творение Кромержижа. Его конституция рассматривала всю империю, включая Венгрию и Ломбардию-Венецию, как унитарное централизованное государство. Необходимо было создать единый имперский парламент, избираемый прямым голосованием, с ответственным правительством во главе с премьер-министром; Венгрия делилась на новые провинции по национальному признаку; и эти провинции наряду с остальными провинциями сводились к простым административным округам. Конституция Стадиона «решила» австрийскую проблему, отменив ее. Это собрание земель с совершенно разными традициями и с наци ями, находящимися на разных стадиях развития, предполагалось таким же свободным от традиций и таким же единообразными в национальном отношении, как и наполеоновская Франция. Старания Иосифа II были возобновлены, но при гораздо менее благоприятных условиях; попытка могла бы увенчаться успехом только в том случае, если бы Шварценберг и его правительство сохранили свое якобинство.

Конституция Стадиона была принята законом от 4 марта 1849 г., в момент роспуска Кромержижского парламента. Было объявлено, что конституция вступит в силу, как только закончится «временное чрезвычайное положение». А тем временем кабинет был ответственным только перед несуществующим парламентом и неопытным молодым императором. Они правили как диктаторы, отвоевывая Венгрию и Италию для Габсбургов и издавая законы революционного значения в виде «временных указов». Либеральное притворство было отброшено, и начался абсолютизм нового типа.

Глава 7

Новый абсолютизм: система Шварценберга и Баха, 1849–1859 гг

Роспуск Конституционного собрания в Кромержиже положил начало открытым нападкам на господствующие нации. Разговоры об уступках в Италии были прекращены; Сардиния была спровоцирована на возобновление войны, и 26 марта Радецкий одержал решающую победу при Новаре; Венецианская республика была разрушена в результате неспешных последствий в июле. Прервалась также тонкая связь с национальной Германией: 5 апреля австрийским депутатам велели выйти из Франкфуртского собрания. С Венгрией оказалось гораздо сложнее. Кошут добился поразительных успехов после мрачных сентябрьских дней 1848 г. Тогда, казалось, Великая Венгрия исчезла: произошло восстание словаков на севере, национальное восстание сербов в Воеводине, объединенное румынское и немецкое сопротивление в Трансильвании и вторжение хорватов через Драву. Кошута призывали к компромиссу даже его радикальные последователи. Но он оставался непоколебим. Вместо того чтобы попытаться объединить венгерские народы, он разжигал мадьярское неистовство и фактически приветствовал национальные конфликты как возможность искоренения немадьярских наций. Он один не допустил компромиссов, которые предлагали нациям другие правительства, и бросил в лицо этим пробуждающимся народам слова, которые продолжают жечь даже спустя столетие. Сербам он сказал: «Нас рассудит меч» – и разработал планы «их искоренения»; Хорватию он охарактеризовал как «недостаточную для того, чтобы один раз поужинать» и назвал румын «сердцевиной заговора против Венгрии».

Его призыв к раздуванию национальных распрей имел успех. Солдаты-мадьяры были убеждены, что они могут спасти свое государство, лишь уничтожив тех граждан, которые не говорят на их языке. Елачич был изгнан снова; словацкая территория и большая часть Воеводины были покорены; румыны безуспешно искали помощи у русских войск, занимавших Дунайские княжества с начала революций. Затем последовал грандиозный успех. Зимой 1848 г. Виндишгретц продвинулся в Венгрию и занял Будапешт. Затем его перехитрили польские генералы, командовавшие венгерской армией, и в начале апреля 1848 г. он был вынужден отступить. В тот самый момент, когда Габсбурги порвали с национальной Италией и национальной Германией, национальная Венгрия порвала с Габсбургами: 14 апреля венгерский парламент в Дебрецене, сильно ослабленный выводом войск, низложил Габсбургов и избрал Кошута губернатором. Таким образом, доктрина Кошута о том, что Венгрия может быть великим государством без объединения с Габсбургами или сотрудничества с немадьярскими народами, была доведена до своего логического завершения. Однако победа Кошута обуславливалась не превосходством мадьяр и даже не шовинистическим энтузиазмом, который он вызывал; победу одержала венгерская армия, сама по себе являвшаяся осколком силы Габсбургов.

Габсбурги, без сомнения, со временем победили бы Кошута с помощью собственной армии, а также молчаливого согласия венгерских магнатов и поддержки немадьярских наций. Но их планам помешало срочное предложение помощи со стороны России. Царю не нравились успехи польских генералов в венгерской армии, и он опасался примера, который Венгрия подавала полякам. Помимо этого, у него имелся мотив более глубокий. Русская политика после двадцатилетнего затишья на Ближнем Востоке снова пришла в действие, и оккупация Дунайских княжеств, якобы для защиты их от революции, стала первым шагом в новом походе на Константинополь. Царь беспокоился о том, чтобы империя Габсбургов не вышла из кризиса, не оставшись в долгу перед Россией; с другой стороны, он избегал раскрывать истинные российские замыслы, опасаясь, что Австрия отступит. Как часто до и после этого, Россия гналась за блуждающим огоньком и надеялась, что великая держава, которой она помогла добиться успеха, добровольно вручит России награду, которую она не осмелилась потребовать[24]. Кроме того, царь серьезно относился к консервативным принципам, которые он перенял у Меттерниха; он не уловил, что они ничего не значили для Шварценберга или что даже если бы они и имели значение, то никогда не могли бы позволить увидеть Константинополь и устье Дуная в руках русских.

Царские намерения оказались на руку намерениям Шварценберга. Он был готов принять помощь русских в Венгрии или, с опозданием, в Германии и все же решил с самого начала не признавать неписаного долга. В мае 1849 г. русская армия вошла в Венгрию, а в августе венгерская армия капитулировала перед царем в Вилагосе. Кошут бежал в Турцию и провел сорок лет в изгнании, сохраняя пустое достоинство губернатора; с мечтой о великой независимой Венгрии было покончено. Однако успех Габсбургов оказался таким же иллюзорным, как и успех Кошута. Он был достигнут с помощью России и зависел от продолжения дружбы с русскими. К тому же это было чисто военное завоевание, а не политическая победа. Умеренные чехи и немцы приветствовали поражение чешского и немецкого радикализма, но никто в Венгрии не приветствовал поражение Кошута. Магнаты, укрывавшиеся за Виндишгретцем, и либералы, рассчитывавшие на Деака, согласились с идеей Кошута создать великую Мадьярскую Венгрию; они отличались от него только тем, что верили в достижение этой цели: знать – интригами при дворе, а Деак – легалистическим противостоянием. Казнь Баттяни и тринадцати венгерских генералов породила мучеников и легенду, которую не смогли предать забвению даже годы абсолютистского правления. Кроме того, магнаты, хотя и были настоящими патриотами, вовремя покинули Кошута; массовых конфискаций не последовало и, следовательно, не появилось новой имперской знати, как это произошло после завоевания Богемии в 1620 г. Как выразился Эйзенман, «принять Вилагос за Белую гору означало ошибиться более чем на двести лет».

Тем не менее Вилагос на время устранил последнее препятствие на пути к великому эксперименту централизованного абсолютизма. Стадион потерял рассудок летом 1849 г.; Шварценберга поглотили иностранные дела; таким образом, Бах, преемник Стадиона на посту министра внутренних дел, был фактическим диктатором и использовал свою власть в революционных целях. Все исторические притязания и привилегии были сметены. Венгрия, как утверждалось, утратила свою конституцию, свергнув Франца-Иосифа; и там, где Венгрия потерпела крушение, никакое другое государство или провинция, вероятно, не могли выжить; даже Хорватия, которая оставалась лояльной от начала до конца, потеряла свой сейм, местное самоуправление и свою территориальную целостность. Австрийская империя в первый и последний раз стала полностью унитарным государством. В ней была единая система управления, осуществляемая немецкими чиновниками по приказу из Вены; единый свод законов; единая система налогообложения. В июне 1850 г. «чрезвычайный указ» как бы вскользь отменил тарифный барьер между Венгрией и остальной частью империи, и с этого момента в ней действовала единая торговая система. «Система Баха» просуществовала всего десять лет, до 1850 г., но ее влияние нельзя было отменить. До 1848 г. граница между Венгрией и остальной частью империи разделяла две страны; после 1867 г. она разделяла два парламента. Отныне, до конца монархии, венгерский гражданин курил одни и те же сигары и сигареты, находился под контролем той же полиции и заполнял те же бюрократические бумаги, что и гражданин в других странах монархии. На самом деле многое из того, что даже сейчас считается типично венгерским, появилось в Венгрии благодаря Баху и его соратникам. Старая Венгрия с ее автономными графствами была на деле лишена собственной бюрократии; автономия графств после 1867 г. означала только то, что австрийской бюрократической системой управляли венгерские чиновники. Это было наследие «баховских гусар»[25].

Система Баха претворялась в жизнь немцами, но не немецкими националистами. Таков был и дух внешней политики Шварценберга: механическое эхо великогерманского радикализма, без радикального или националистического энтузиазма. Шварценберга захватила идея Брука о создании «Империи семидесяти миллионов», союза всех немецких и австрийских земель под властью Габсбургов. В его намерение входило превратить всю империю Габсбургов в возрожденную Германскую конфедерацию и, более того, в Германский таможенный союз. Это был план, бросающий вызов России и Франции, разрушительный для Пруссии и германских князей. Он мог быть осуществлен только при помощи революционных несбыточных обещаний, а не габсбургской армии, и амбиции Шварценберга, по сути дела, обнажали тривиальность его интеллектуальной одаренности. Под руководством Пруссии было легко сокрушить прусские планы объединения Северной Германии. Австрийская армия одержала победу в Италии и Венгрии, и русский царь снова поддержал сторону, которую он ошибочно считал консервативной. В декабре 1850 г. по Оломоуцкому соглашению («Оломоуцкому унижению») Пруссия отказалась от своих планов и согласилась на возрождение Германской конфедерации. Это стало последним успехом Шварценберга. На конференции в Дрездене в начале 1851 г. германские князья пресекли его попытку включить все земли Габсбургов в Германскую конфедерацию и в Таможенный союз, и царь, наконец, встревожившись, поддержал их оппозицию. Последовала тупиковая ситуация. Шварценберг, пользуясь своей политической силой и престижем, втянул Австрию в борьбу за господство над Германией; и тем не менее своей внутренней политикой он разобщил немецкие настроения.

Поражение Пруссии устранило последний предлог для сохранения конституции Стадиона в ее теоретическом существовании. Кабинет Шварценберга, хотя и был революционным по мировоззрению, не имел революционной поддержки; и как только опасности, исходящие из 1848 г., были преодолены, Франц-Иосиф попал под более близкое по духу влияние консервативных магнатов и генералов. Все они еще жаждали «исторических» институтов домартовского периода, а поскольку они не могли восстановить свои сеймы и вотчинное право отправления судов, они стремились, по крайней мере, восстановить «историческую» власть императора. Правительственный деспотизм казался им революционным, и они выступали за возвращение к домартовской системе, в которой министры являлиись всего лишь административными лицами, а император – единственной законодательной и координирующей властью. Тем не менее люди, желавшие вернуться к системе, показавшей свою гнилость в 1848 г., сами стали ее самыми яростными критиками, и воспоминания Кюбека, бывшего теперь лидером этой группы при дворе, служат нам главным источником некомпетентности домартовского режима. Кюбек завидовал Баху, как Меттерних завидовал Коловрату; он призывал к имперскому абсолютизму и в то же время понимал, что империей не может управлять один человек, тем более такой молодой и совершенно заурядный. Поэтому Кюбек отказался от избитого предложения, которое Меттерних столько лет распространял при дворе Франца, – предложения о «замещающем парламенте» или имперском совете, которому надлежало давать советы императору, не нарушая его абсолютной власти. Ему повезло больше, чем Меттерниху, и его план фактически был принят императором. Франц-Иосиф пришел в восторг от совета старейших государственных деятелей империи, поучавшего его самому править империей, а не отдавать ее в руки Баха, адвоката-революционера. И вдохновленный государственным переворотом Луи-Наполеона 2 декабря 1851 г., он пожелал совершить свой собственный государственный переворот до конца года. Таким образом, конституция Стадиона была официально отменена, а план Кюбека, поспешно подправленный совместно, был заменен Императорским патентом от 31 декабря 1851 г.: Австрией должен был управлять единолично император с назначенным рейхсратом или имперским советом (естественно, с Кюбеком в качестве президента), консультирующим его по вопросам законодательства.

Успех Кюбека мало что изменил. Франц-Иосиф, до сих пор теоретически конституционный монарх, стал теоретически абсолютным, на практике он продолжал оставлять дела правительству, правившему Австрией в течение последних трех лет. Шварценберг вскользь согласился с патентом Кюбека, будучи уверенным, что в любом случае он сможет сохранить свое верховное положение премьер-министра. Франц-Иосиф настолько мало понимал дух патента, что, когда Шварценберг внезапно скончался в апреле 1852 г., предложил сделать Баха премьер-министром. Кюбек и Меттерних, вернувшиеся из ссылки, убедили его, что абсолютизм и премьер-министр несовместимы. В результате Шварценберг оказался единственным премьер-министром Австрийской империи, если не считать случайных фигур революционного года, за всю ее долгую историю. Бах остался министром внутренних дел; Франц-Иосиф стал и всю свою жизнь оставался премьер-министром империи, определяя политику и действуя по совету министров, которые значительно отличались друг от друга. Ликвидация министерского правления не помогла имперскому совету; Франц-Иосиф, обладая обыкновенным здравым смыслом, понимал, что законодательный орган, даже если он состоит из его назначенцев, так же несовместим с абсолютизмом, как и кабинет министров, и никогда не советовался с ним ни по одному важному вопросу. Имперский совет служил только для того, чтобы продемонстрировать тщетность домартовских замыслов Меттерниха, и Кюбек вскоре ушел в отставку с ничего не значащего поста президента. Военная и земельная аристократия, бездумная и безответственная, таким образом уничтожила кабинет, обладавший, во всяком случае, единой линией поведения и коллективной волей; его место ничем не заменили и возродили худшее зло старого режима – министры ничего не смели делать без приказа сверху. Патент Кюбека 1851 г. обеспечил выживание метода правления, описанного Бисмарком: «У императора Австрии много министров, но, когда он хочет, чтобы что-то было сделано, он должен сделать это сам».

Патент Кюбека, хотя и тривиальный в действии, был символом того, что надежде на либерализм сверху пришел конец. Шмерлинг, который защищал австрийский вопрос во франкфуртском парламенте, а затем сменил Баха на посту министра юстиции, уже покинул правительство; вскоре за ним последовал Брук. Бах дольше всех боролся с неизбежным. Он продвигал временный абсолютизм ради превращения империи в единое объединение без провинциального или национального сепаратизма; и лишь в конце 1832 г. он оставил надежду увенчать свою работу централизованной либеральной конституцией. Окончательное решение он принял только после смерти Шварценберга: административную эффективность он ценил выше, чем либеральные принципы, и стал сторонником абсолютной монархии, дабы сохранить «систему Баха». Весьма иронично, что якобинскому министру Баху судьбой предназначалось свести на нет церковные реформы Иосифа II, пережившие даже консерватизм Меттерниха и домартовский период. Конкордатом 1855 г. Римско-католическая церковь получила свободу от государственного вмешательства и контроля над образованием, которой она не имела со времен худших дней Контр реформации. Как и возрожденная монархия, возрожденная церковь была искусственной, умышленной попыткой победить современный дух оружием, заимствованным из музея XVII в. Союз короны, церкви и армии, некогда естественный, стал теперь продуктом абстрактного разума, столь же интеллектуального, как и либерализм, которому он противостоял.

Новый абсолютизм был бесперспективным – это была его худшая черта. До 1848 г. люди остро осознавали пороки системы, однако они верили в возможность решения, приемлемого для императора, если и не выдвинутого им самим. Теперь любое другое решение исключалось: Габсбурги предпочли силу примирению. Разумеется, больше не осталось привилегированных наций или языков. Все были равны, но все были одинаково недовольны, ибо все вкусили реальность или обещание национальной свободы в 1848 г. Даже немцы, извлекавшие выгоду из немецкого характера центральной администрации и поднятия престижа Вены, остались неудовлетворенными. Как самая образованная нация, они желали конституции; как самая богатая нация, они возмущались финансовым бременем, налагаемым запросами армии. Несбалансированный бюджет был самым слабым местом нового абсолютизма. За массовые репрессии необходимо было платить, и даже эффективность чиновников Баха оказалась не в состоянии покрыть растущие расходы. 1850-е гг. повсюду в Европе стали периодом крупных капиталовложений; в Габсбургской монархии казармы заняли место фабрик и железных дорог, и Австрия теперь потеряла экономическое преимущество над Пруссией, которым она до сих пор обладала. Даже экономические достижения старого режима были принесены в жертву. Государственные железные дороги, запланированные Кюбеком еще в до мартовские времена, передали компании иностранных капиталистов. Французские капиталисты захватили железные дороги Ломбардии; это служило зловещим отражением хвастливой военной мощи Австрийской империи. С возникновением экономического кризиса 1857 г. немецкие капиталисты Вены потеряли всю оставшуюся веру в систему Баха; это потрясло неоабсолютизм столь же сильно, как кризис 1847 г. потряс домартовской режим. И все же Бах и его административная машина оказались выносливей, чем Меттерних и путаница подготовительной конференции. Система Меттерниха пала из-за внутреннего разделения и слабости; система Баха, безжизненная, но несгибаемая, должна была быть разрушена извне.

Внешняя политика доминировала в течение десяти лет абсолютного правления. Абсолютизм был установлен для того, чтобы проводить сильную внешнюю политику, и неудача во внешней политике положила ему конец. Система Меттерниха рухнула как за пределами, так и внутри страны. До 1848 г. русский царь воздерживался от действий на Ближнем Востоке, чтобы получить привилегию поддерживать Австрийскую империю; после 1848 г. царь поддержал Австрийскую империю, дабы получить реванш на Ближнем Востоке. Конфликта между Россией и Австрией было трудно избежать после того, как Россия оккупировала Дунайские княжества; это стало очевидным благодаря принятию Шварценбергом нового курса. Уверенность в силе Австрии являлась главной его составляющей. Меттерних опасался, что любой европейский конфликт развалит Австрию на части; Шварценберг искал возможности для проведения энергичной политики. В 1813 г. Меттерних, после использования Наполеона ради обеспечения выживания империи Габсбургов, оставил его ради России и консервативного курса; Шварценберг отменил это историческое решение и счел Австрию достаточно сильной, чтобы согласиться с новым Наполеоном. Его внешняя политика также носила якобинский дух: он презирал «систему договоров» Венского конгресса и надеялся на успехи в Германии и на Ближнем Востоке. Справедливо заметить, что после того, как он отказался от консерватизма Меттерниха, у него не осталось большого выбора; это было навязано Австрии новым динамизмом Франции и России, хотя Наполеон III и немолодой Николай I оба были бледным отголосками Наполеона I и юного Александра I. Дух Венского конгресса был утерян еще до того, как ее территориальное устройство было оспорено, и Австрия оказалась между давлением великих держав как на Востоке, так и на Западе. Россия двинулась на Дунай, а Наполеон III преисполнился мечтой о новом Итальянском королевстве.

Шварценберг разработал новую политику, которая провалилась по той причине, что он проводил ее без помощи нового оружия. Политика авантюризма не могла основываться исключительно на армии Габсбургов; необходимо было заискивание перед народом, призыв к германскому национализму. Десять лет спустя Бисмарк решил проблему, поставившую в тупик Шварценберга; с помощью немецкого национализма он обеспечил Германии, а также Габсбургской монархии, защиту против России и Франции и, кроме того, поставил германский либерализм на службу прусскому королю. Шварценберг обладал смелостью Бисмарка и свободой от предубеждений, но ему не хватало главного оружия – призыва к народному энтузиазму. Война против России входила в планы немецких и польских радикалов в 1848 г., однако Шварценберг правил как их завоеватель. Наступательная политика на Ближнем Востоке, приведшая разрозненные немецкие городские коммуны под германское политическое руководство, была возможна только на основе германского национализма. Это была та цель, ради которой Брук отстаивал «Империю семидесяти миллионов». Шварценберг пытался защитить «Империю семидесяти миллионов» исключительно в качестве маневра правительства и вопреки немецким настроениям; на Дрезденской конференции в 1851 г. это не удалось, и его ближневосточная политика была обречена еще до того, как начала действовать. После 1867 г., когда Габсбургская монархия пошла на компромисс с господствующими нациями, поляками, мадьярами и немцами, она могла проводить антироссийский курс, и каждое усиление их влияния на монархию делало этот курс более четким. Шварценберг, якобы свободный от принципов, пожертвовал всем ради принципа абсолютной власти, что являлось основным противоречием его системы.

Кроме того, у Бисмарка имелось еще одно преимущество: его влияние на короля Пруссии было безграничным, и его власть практически не подвергалась сомнению. Прусским консерваторам и прусским генералам не нравился авантюрный курс Бисмарка; их заставили замолчать отчасти властью короля, отчасти осознанием опасности, в которой они находились. Шварценбергу всегда угрожало влияние двора, особенно после успеха Кюбека в 1851 г., а Карл Буол, который занял пост министра иностранных дел Австрии после смерти Шварценберга в 1852 г., никогда не имел решающего голоса. Великие аристократы, столь же устаревшие во внешней политике, как и во внутренних делах, по-прежнему защищали политику консервативной солидарности Меттерниха; генералы были одержимы Италией, единственной известной им площадкой для проведения кампаний, и полагали, что австрийская армия не может противостоять России. В этом и состояла характерная абсурдность: дипломаты основывали свою политику на силе Австрии, генералы были убеждены в ее слабости.

Крымская война вогнала Габсбургскую монархию в тупик, и принятые тогда противоречащие друг другу решения определили ее окончательную судьбу. Не имея возможности выбрать ни Восток, ни Запад, Австрия с тех пор пребывала в состоянии анабиоза, ожидая угасания. На предварительных этапах войны Буол добился высочайших габсбургских амбиций: русские войска ушли из Дунайских княжеств, которые теперь оккупировала Австрия. Таким образом, Дунай находился под ее контролем практически на всем своем судоходном протяжении; Россия была отрезана от Балкан; и Австрия оказалась свободна от участи стать единственной наследницей «больного человека»[26]. Такой исход можно было закрепить только в том случае, если бы Австрия стала союзницей Англии и Франции и таким образом перенесла войну из Крыма в Галицию; только здесь можно было добиться больших результатов, но возможно за счет Австрии. Франц-Иосиф по совету Буола направил России ультиматум; подвергшись критике со стороны генералов, он пообещал не принимать никаких действий. Войну в Галиции, сократившейся в 1855 г., Австрии предстояло вести в гораздо менее благоприятных условиях в 1914 г. Буол попытался хоть как-то спасти свое положение, заключив союз с Пруссией, что также предполагало либо возврат к консерватизму Меттерниха, либо обращение к немецкому национализму, но Буол не мог сделать ни того ни другого. Таким образом, Крымская война оставила Австрию без друзей. Россия приписала свое поражение австрийской угрозе присоединиться к союзникам; союзники считали, что Россия отступила бы без войны, если бы Австрия присоединилась к ним в самом начале.

Парижский конгресс, завершившийся в 1856 г., по месту встречи и по духу ознаменовал конец венского мира. Австрия больше не являлась необходимостью Европы. Англия и Франция сдерживали Россию на Ближнем Востоке без помощи Австрии; обе страны, хотя и по разным причинам, благосклонно относились к итальянскому национализму. России и Пруссии, опять же по разным причинам, больше не было дела до консервативного курса. Франция и Россия, впоследствии враги, готовились объединиться против Австрии; это была новая версия Тильзита. Буол надеялся заручиться французской гарантией для австрийских провинций в Италии. Вместо этого ему пришлось выслушать на Парижском конгрессе, как Кавур (итальянский государственный деятель) осудил австрийское правление в полном составе конгресса. Он надеялся заполучить Дунайские провинции в постоянные владения; вместо этого австрийские войска были вынуждены уйти, и в течение года или двух княжества превратились в независимую Румынию при поддержке французов и русских. Тем не менее, хотя Парижский конгресс расстроил планы австрийского Дуная, он также расстроил планы русского Дуная. Румыния стала ничейной территорией, нейтральной обладательницей устья Дуная и, следовательно, более терпимой как для Австрии, так и для России, чем если бы она принадлежала какой-либо из сторон. Во время более поздних восточных кризисов 1870-х и 1880-х гг. Россия не оспаривала независимость Румынии, поэтому кризис можно было удержать в пределах средств дипломатии. После того как русские и румыны отошли от принципов 1856 г., встал вопрос о существовании Габсбургской монархии; сигналом к этому послужил визит царя Николая II к королю Румынии в Констанцу в июне 1914 г. Франц-Иосиф правил шестьдесят лет после Крымской войны, и все эти шестьдесят лет были прожиты в тени парижского мира.

Провал внешней политики 1856 г. усилился экономическим кризисом 1857 г.; начался отход от военного абсолютизма. В конце концов в Ломбардии-Венеции было отменено военное положение, и эрцгерцог Максимилиан, брат императора, попытался как губернатор придать движущемуся к концу австрийскому правлению фальшивый либеральный дух; были проведены примирительные переговоры с самыми крупными немецкими капиталистами. Все это означало потерю терпения, а не изменение системы. В любом случае австрийские правители, как и Меттерних, настаивали на том, что опасность исходит извне; и на сей раз они оказались правы, хотя и не осознавали, насколько велика была эта опасность. Изоляция Австрии побудила Наполеона III воплотить в жизнь свою мечту о бонапартистской гегемонии в Италии; и в 1858 г. он договорился с Кавуром об изгнании Австрии из Северной Италии. Россия, жаждущая видеть Австрию униженной и ослабленной, была готова пообещать Наполеону нейтралитет. Австрийские правители все еще были одержимы своим прежним возвеличиванием австрийской несокрушимости; столкнувшись с недовольством в Ломбардии, они не могли предложить ничего лучшего, чем карательную экспедицию против Сардинии. В последний момент Буол потерял уверенность и обратился за поддержкой к великим державам. Его призыв оказался тщетным: в «австрийскую миссию» теперь уже никто не верил. Франция готовилась напасть на Австрию; Россия жаждала поражения Австрии; британское мнение жаждало победы итальянского национализма. Единственный ресурс для Австрии оставался в Германии. Но это тоже было за пределами возможности Буола: он не мог обратиться с заискивающим призывом к немецкой нации, а Франц-Иосиф даже не стал бы покупать поддержку Пруссии признанием принца-регента Пруссии главнокомандующим в Северной Германии. С неизменным упорством Габсбургская монархия опиралась на армию и ни на что другое. А в апреле 1859 г. Сардиния была спровоцирована на войну ультиматумом, призывавшим ее разоружиться.

Австрийская армия не оправдала своих высоких притязаний. Радецкий умер в 1857 г. Его некомпетентный преемник, фельдмаршал-лейтенант Ференц Дьюлаи, обязан был своим положением придворным интригам; его не могла сподвигнуть на действие даже телеграмма императорского адъютанта: «Наверняка вы сумеете действовать не хуже старо го осла Радецкого». Французы подоспели с помощью Сардинии, и первая битва при Мадженте произошла на австрийской земле. Даже не будучи окончательной, она довершила нерешительность австрийского командования, приказавшего отступить на укрепленный Квадрилатеро (четырехугольник Мантуя – Пескьера-дель-Гарда – Верона— Леньяго). В июне австрийцы, пытаясь повторить победу Радецкого при Кустозе, наткнулись на французов в Сольферино; две устаревшие армейские машины, обе ржавые, соревновались в отсутствии боевого мастерства, и французы, в основном по чистой случайности, выиграли сражение. Неудача при Сольферино поколебала веру Франца-Иосифа в силу своей армии; на всю оставшуюся жизнь он опасался ее поражения. В июне 1859 г. ему впервые пришлось идти на компромисс и планировать отступление в надежде восстановить свое положение позже. Этот первый компромисс был тактическим, хотя, как и многие из более поздних компромиссов императора, он оказался долговечным. Император предпочитал прямые переговоры с Наполеоном III, а не размышления нейтральных держав, поскольку они навязали бы соглашение, которое впоследствии было бы невозможно оспорить. У Наполеона III, со своей стороны, имелись веские причины для компромисса: не способный представить зашоренный консерватизм Габсбургов, он опасался обращения австрийцев к немецкому национализму и хотел заключить соглашение с Францем-Иосифом до войны, угрожавшей на Рейне. Таким образом, несмотря на поражение, Австрия получила щедрые условия; она сдала только Ломбардию без ее оборонительного Квадрилатеро и, сохранив Венецию, осталась итальянской державой, к своему последующему замешательству.

Грандиозный итальянский конфликт, столь давно предсказанный, закончился мирно. И все же система военного престижа сильно пошатнулась. Господствующие нации, несмотря на поражение 1849 г., показали свою силу. Итальянская дипломатия преуспела там, где итальянское оружие потерпело поражение, где они действительно потерпели неудачу в 1859 г., когда была потеряна Ломбардия. Венгрия оказала существенную помощь Италии в достижении успеха: войска, необходимые в Ломбардии, нельзя было выделить из армии, оккупировавшей Венгрию. К тому же венгерские полки проявили себя ненадежными в бою, и, когда Кошут прибыл в штаб Наполеона в Милане, чтобы организовать венгерский легион, это стало решающей угрозой, подтолкнувшей Франца-Иосифа к заключению мира. Война доказала необходимость благосклонности Германии: империя не могла продолжать существование без новых займов, и немецкие капиталисты Вены потребовали конституционных уступок. Габсбурги снова столкнулись с выбором 1848 г.: либо они должны разделить свою власть с господствующими нациями, либо заручиться поддержкой подвластных им народов. Этот выбор стал предметом серьезных дебатов в период между 1859 и 1867 гг., хотя нетрудно было предугадать, какой выбор сделает династия Контрреформации и антиякобинизма.

Глава 8

Борьба между федерализмом и централизмом: Октябрьский диплом и Февральский патент, 1860–1861 гг

Самонадеянный абсолютизм Шварценберга и Баха не делал уступок ни у себя дома, ни за границей: он освободился как от внутренней поддержки, так и от внешних союзников. Результатом стало внутреннее недовольство, и эта внешняя изоляция оказывала наибольшее воздействие. В 1859 г., после Виллафранкского мира, Австрии угрожали с трех сторон: Наполеон III рано или поздно вернулся бы к поддержке итальянского национализма; Пруссия добивалась либеральной национальной поддержки в Германии; Россия стремилась, за счет Австрии, изменить вердикт Крымской войны. Габсбургской монархии приходилось идти на уступки то с одним, то с другим из своих врагов. Подлинное сотрудничество с Наполеоном III было невозможно, поскольку бонапартистская программа Наполеона подразумевала полную радикальную программу 1848 г. – национальная Италия, национальная Германия, национальная Польша и национальная Венгрия, – и покровительство Наполеона закончилось бы для Франца-Иосифа так же, как оно закончилось для его брата Максимилиана. Радикальная внешняя политика исключалась; консерватизм и либерализм оставались. Консерватизм подразумевал возврат к принципам Меттерниха – Священный союз вне страны и соглашение с землевладельческой аристократией внутри страны. Таков был курс, взятый сразу после итальянской войны, когда Иоганн Бернгард Рехберг, последователь Меттерниха, сменил Буола на посту министра иностранных дел. Рехберг считал, что Священный союз был преднамеренно выброшен за борт Шварценбергом и его высокомерными коллегами. На самом деле он разложился еще до падения Меттерниха, и теперь его уже невозможно было вернуть: консервативный принцип, разумеется, не примирил бы Россию с соглашением Парижского мира; а Пруссия, которой самой угрожали растущие настроения в Германии, не осмелилась бы отстаивать безжизненную Германскую конфедерацию. Таким образом, либерализм остался: возрождение «Империи семидесяти миллионов» Брука, но на этот раз усиленное обращением к германскому либерализму как внутри Габсбургской монархии, так и за ее пределами. Это также предполагало куда большую уступку, на которую Габсбургская империя могла когда-либо пойти без принуждения. В результате австрийская внешняя политика колебалась от консерватизма к либерализму и обратно, время от времени даже с тоской бросая взгляд на бонапартистский радикализм. И при каждом колебании внутренняя политика также колебалась из стороны в сторону, пока исход не был достигнут не при помощи государственной мудрости, а через поражение в войне 1866 г.

Таким образом, ход конституционного эксперимента был определен внешними событиями. Франц-Иосиф хотел укрепить свое дипломатическое и военное положение, что являлось единственным мотивом его политики. Его собственный взгляд на империю выразился в абсолютизме 1851 г.; и Шварценберг, и Бах были единственными министрами, с которыми он когда-либо был в полном согласии. Когда Бах, дабы успокоить народные волнения, был уволен с поста министра внутренних дел в июле 1859 г., он нашел укромное пристанище в качестве посла в Ватикане, став единственным уволенным министром Франца-Иосифа, который сумел зацепиться при своем падении. В дальнейшем Франц-Иосиф использовал своих министров, не отождествляя себя с ними и не заботясь о них; политика, не принесшая немедленного успеха, резко отвергалась, и всемогущий министр в одночасье отправлялся в отставку без единого слова благодарности или сожаления. В холодном, сумеречном мире Габсбургского двора народы империи воспринимались лишь сырьем. Новой революции не случилось; слышна была только угрюмая критика и, в Венгрии, пассивное сопротивление. В 1848 г. народы или, по крайней мере, наиболее передовые их элементы высказали свои требования: они стремились добиться свободы, одни путем разрушения империи, другие путем сотрудничества с ней. Теперь император стремился только примирить народы, не умаляя своей власти. Обсуждалось определение Австрийской империи, и судьба империи резко качнулась в федералистское, а затем обратно в центристское русло; но обсуждение происходило в назначенном рейхстаге или в кабинете императора, и решение зависело не от воли народов, а от внезапной самодержавной решимости Франца-Иосифа. Попытки посоветоваться с национальностями или намерения взять их в сотрудничество не возникало, их считали утомительными, своенравными детьми, и единственная проблема заключалась в том, чтобы привести их в хорошее настроение, дабы они платили налоги и служили в армии ради славы великой династии. Эйзенман, упоминая об Октябрьском дипломе[27], дает точное описание всех конституциональных экспериментов Франца-Иосифа: «Абсолютизм при банкротстве нацепил фальшивый конституционный нос, дабы вытянуть из народа несколько монет».

В 1859 г. за благосклонность императора при дворе соперничали две группы, как это повелось со времени его воцарения, – немецкие бюрократы и крупные аристократы-землевладельцы. Каждый предлагал то, что, по их обещанию, служило бы мошенничеством: метод более слаженной работы империи без ущерба для императорской власти. Бюрократы, созданные Бахом, находились у власти: даже будучи дискредитированными провалом 1859 г., они по-прежнему управляли делами империи. Их лидеры – Лассер, министр юстиции; Брук, восстановленный на посту министра финансов; Пленер, ставший министром финансов после самоубийства Брука в 1860 г.; Шмерлинг, занявший пост государственного министра в 1861 г., – все имели за спиной расплывчатое либеральное прошлое. Лассер был ведущим членом парламента Кромержижа, Шмерлинг – представителем либеральной группы в сейме Нижней Австрии до 1848 г. и главой австрийской партии во Франкфурте. Тем не менее этот либерализм омрачался их преданностью централизованному бюрократическому государству, и те из них, кто вышел из правительства Шварценберга, как Брук и Шмерлинг, отличались от него только соображением, что государство было бы еще более централизованным и еще более бюрократическим, если бы к нему был добавлен центральный парламент, как считал сам Бах. Преданность империи и опыт управления ею служили им подспорьем в борьбе за благосклонность императора. Их слабым местом было его опасение, что их либеральные взгляды приведут к «конституции», то есть к вмешательству народов в осуществление его самодержавной власти.

Земельная аристократия в 1849 г. была побежденной партией, побежденной столь же решительно, как крайний радикализм. Баховские бюрократы объявили знать и особенно мнимый либерализм их сеймов виновными в революции; они усмотрели в их программе провинциальной автономии пародийно-радикальную программу национальных государств. Новый централизм лишил знать всякой власти на местах; а новый абсолютизм попирал исторические права так же решительно, как и народный суверенитет. Аристократам-бездельникам не было места на посту государственных чиновников: даже кардинал-архиепископ Вены Раушер имел плебейское происхождение. В безопасности от этого нивелирования оставался только двор, где историческая знать сохраняла свою точку опоры. Еще в 1850 г. группа лояльных венгерских магнатов осмелилась обратиться к императору с просьбой о восстановлении их исторической конституции. Самоуверенность и политический опыт венгерской знати давали им преимущество перед другими, а «старых консерваторов» при дворе, которые потерпели неудачу при Виндишгретце, теперь возглавлял Сеченьи, венгерский магнат, верный императору и тем не менее, как всякий венгерский магнат, ярый венгерский патриот.

Старые консерваторы утверждали, что они представляют общую идею аристократической традиции, но в действительности история их разделила. Когда Сеченьи обратился к истории и к «историко-политическим личностям» провинций, он взывал к настоящей истории: он взывал к исторической венгерской традиции, которая сохранилась во всей своей полноте, даже став еще сильнее, пока не была сломлена насилием в 1849 г. Когда богемская знать вторила словам Сеченьи, она взывала не к истории, а против истории – против унитарного государства Марии Терезии и Иосифа II, которое воплотилось в жизнь за счет богемских и немецких провинций. Сеченьи и венгерские магнаты пользовались надежной поддержкой венгерской шляхты и более широкой поддержкой венгерской «нации». Клам-Мартиник и богемская знать не питали симпатии к чешскому национализму, и их политические разговоры служили не чем иным, как искусным трюком, призванным вырваться из-под контроля буржуазной бюрократии, установленного системой Баха. Старые консерваторы сначала завоевали симпатию Франца-Иосифа, уверив его в том, что аристократические сеймы защитят его от «конституции»; он утратил к ним доверие, как только понял, что ценой было разрушение унитарной империи, и вернул им свою благосклонность, когда они убедили его в том, что их бюрократический талант достаточно силен, чтобы сохранить императорскую власть неослабевающей под псевдоконституцией, как он сохранил ее в трудные дни 1848 г.

[24] Александр I совершил ошибку, когда допустил поражение Наполеона Австрией в 1809 г. и в дальнейшем, когда содействовал разгрому Наполеона в 1814 г. Эту ошибку повторил Александр II, когда допустил победу Бисмарка над Австрией и Францией, а также Сталин в 1939 г. Как ни странно, русских вводит в заблуждение только немецкая (австрийская) добросовестность. С западными державами они стараются добиваться более четких соглашений, как в 1915 и 1944 гг. (Примеч. авт.)

[25] После подавления революции в Венгрии начался период жесткой реакции. Страна управлялась непосредственно из Вены министром внутренних дел Австрии Александром Бахом и его чиновниками, которых народ называл «баховскими гусарами».

[26] «Больной человек Европы» – публицистический штамп, который используется (преимущественно в англоязычной традиции) для обозначения европейского государства, испытывающего продолжительный экономический или социальный кризис. Термин вошел в употребление в середине XIX в. применительно к Османской империи. Принято считать, что именно так во время обсуждения накануне Крымской войны «восточного вопроса» с британским послом Сеймуром назвал слабеющую державу российский император Николай.

[27] Октябрьский диплом – австрийский конституционный закон от 20 октября 1860 г., был выпущен императором Францем-Иосифом I в виде манифеста. Он содержал основные направления новой конституции для государства в форме конституционной монархии.