Габсбургская монархия. История Австрийской империи, Германского союза и Австро-Венгрии. 1809—1918: читать начало книги онлайн

Десятилетнее правление Баха продлило имперскую проблему. Сеченьи, венгр по рождению, теперь возглавлял старую консервативную знать; такое слияние было бы немыслимо до 1848 г. До 1848 г., а тем более на протяжении 1848 г. Венгрия занимала особое положение – еще со времен Марии Терезии в ней существовал реальный «дуализм». Автономное управление графства никогда не оспаривалось, за исключением периода правления Иосифа II, а традиционные формы венгерской конституции с перерывами соблюдались. Мартовские законы 1848 г. были утверждены императором Фердинандом, и Конституционное собрание в Кромержиже даже не пыталось включить Венгрию в его конституционную работу. Теперь, в 1859 г., Венгрия управлялась из Вены уже в течение десяти лет, как и другие части империи; и Франц-Иосиф был полон решимости не отказываться от главного достижения Баха – колоссального прогресса по сравнению со стараниями более ранних Габсбургов. Недовольство было опасно только в Венгрии, и Франц-Иосиф мог сохранить свою власть повсюду, только бы Венгрия осталась удовлетворена. Чтобы удержать достижения Баха, Францу-Иосифу пришлось отрицать эти факты, и конституционные колебания с 1860 по 1867 г. служили попыткой сохранить принцип Баха, предоставляя Венгрии только те уступки, которые получила остальная часть империи. Венгрия никогда не переставала требовать свой конституционный сейм. Одним из способов якобы удовлетворить это требование было разрешить сеймы во всех провинциях, включая Венгрию; другой способ должен был предоставить империи конституцию с центральным парламентом в Вене. Первый был путем консерватизма, псевдоисторической знати; второй путем либерализма, буржуазной немецкой бюрократии. Ни то ни другое не удовлетворило Венгрию, она отвергла как имперский парламент, так и провинциальные сеймы и потребовала уникального положения, на которое ей давала право ее уникальная история.

Война 1859 г. дискредитировала баховскую бюрократию и внешнюю политику, с которой она была связана. Рехберг, новый министр иностранных дел, стремился восстановить Священный союз; Голуховский, польский аристократ, сменил Баха на посту министра внутренних дел. Дабы показать новое уважение к провинциям, его титул изменили на титул государственного министра, т. е. министра по делам штатов или провинций, это все равно как если бы британскими колониями управлял министр внутренних дел, а затем ради их умиротворения его титул изменили на министра по делам доминионов. Изменения были всего лишь номинальными. Голуховский был аристократом, но и вместе с тем поляком, и его назначение являлось первым признаком того, что Габсбурги заключили мир с этой исторической нацией, а поляки примирились с династией. Голуховский определенно желал автономии Галиции под контролем польских аристократов; он также желал сохранения единой империи Габсбургов для защиты Галиции от России и Пруссии, исконных притеснителей поляков. К тому же ему не нравилась идея подлинного возрождения Священного союза с этими двумя репрессивными державами. По сути, назначив Голуховского, Франц-Иосиф нашел способ избежать неприглядных альтернатив, которые были ему представлены. Голуховский, хотя и принадлежал к консервативной знати, был централистом, но при этом не немцем, и, несмотря на преданность своему народу, был также предан династии. Польская аристократия была единственным сословием в монархии, которая служила династии без всяких условий, кроме условия автономии Галиции, которое было легко предоставить; и они до конца оставались самыми стойкими и надежными сторонниками Габсбургов. У них имелся только один недостаток: их было недостаточно для управления и финансирования всей империей.

Несмотря на то что монархии Габсбургов снова угрожал кризис существования, Франц-Иосиф уступил с упрямой медлительностью. Он предложил пойти на обманную уступку с помощью консервативной знати; назначение Голуховского показало, что консервативную знать тоже обманули. В марте 1860 г. рейхсрат, бесполезный реликт Патента 1851 г., был выведен из безвестности, дабы посоветовать императору изменить систему. Его надлежало «усилить» членами провинциальных сеймов; поскольку таковых не существовало, тридцать восемь дополнительных членов (по два от каждой провинции) были немедленно назначены императором. Большинство членов рейхсрата теперь были старыми консерваторами, хотя в нем имелось достаточно бюрократов, чтобы поддерживать постоянный огонь критицизма. В июле рейхсрат представил доклад большинства, ратовавший за воссоздание империи в соответствии с принципами аристократического федерализма. Франц-Иосиф не принял во внимание этот доклад. Действия были навязаны ему потребностями внешней политики. В погоне за Священным союзом ему пришлось встретиться с русским царем и королем Пруссии в Варшаве 21 октября, куда он пожелал явиться, вооруженный декларацией консервативной внутренней политики. С характерной импульсивностью, которая на протяжении всей его жизни следовала за длительными проволочками, Франц-Иосиф, более года уклонявшийся от принятия решения, теперь потребовал обоснования окончательного конституционного проекта в течение недели. И в самом деле, общие принципы были урегулированы за время одного разговора с Сеченьи в поезде между Зальцбургом и Веной. Результатом, призванным стать новым основным законом империи, был Диплом от 20 октября 1860 г.

Октябрьский диплом принес победу старому консервативному дворянству: он попытался возродить исторический федерализм, который никогда не существовал. Впредь законы должны были приниматься при «сотрудничестве» провинциальных сеймов и рейхсрата; это была единственная уступка либерализму, к тому же не предполагалось, что даже в этих безобидных органах воля большинства будет решающей. Сеймы, преимущественно состоящие из земельной аристократии, создавались в исторических провинциях и должны были обладать законодательной властью над всеми субъектами, за исключением ограниченного числа, закрепленного за рейхсратом, которому надлежало время от времени собираться в составе, который был увеличен до ста представителей от сеймов. Так, в середине XIX в., после трех сотен лет расширения власти Габсбургов и семидесяти лет после Французской революции, предлагалось расчленить Габсбургскую империю и передать куски в руки земельной аристократии в обмен на гарантии того, что она убережет империю от либерализма. Диплом, хоть и составленный венгром, ничем не способствовал объединению Венгрии: в нем предполагалось, что мадьяры удовлетворятся положением Форарльберга[28] или Буковины. Единственной уступкой венгерскому праву служила статья, согласно которой венгерский сейм «должен действовать в соответствии с его предыдущей конституцией», хотя правила, которые будут изданы позже, определят состав других сеймов. Эта уступка также была бесполезной, поскольку могла относиться только к традиционной конституции, а она, в глазах венгров, была заменена современной либеральной конституцией 1848 г. В заключительной статье составители Октябрьского диплома невольно признали ложность псевдоисторической доктрины, которая ставила Венгрию на один уровень с другими провинциями; в соответствии с этой статьей предусматривалось, что, поскольку провинции «отличные от земель венгерской короны в течение многих лет совершали многое вместе», их вопросами должен заниматься рейхсрат в отсутствие венгерских членов. Таким неохотным и случайным образом унитарному государству Марии Терезии и Иосифа II позволялось продолжать ограниченное существование.

Октябрьский диплом выразил легкомыслие и недальновидность габсбургской аристократии, класса, более опасного для монархии своей лояльностью, чем недовольством. У Сеченьи и его венгерских соратников имелось оправдание: их заботила только Венгрия. Они понимали, что венгров не устроит восстановление их традиционных прав – «более ранней конституции» Октябрьского диплома; однако они упрямо надеялись, что венгры останутся настолько удовлетворенными, что откажутся от пассивного сопротивления и возродят традиционный «торг» с венгерским королем в рамках Октябрьского диплома. Богемская знать вообще не рассматривала имперскую проблему; без политического чутья или опыта власти были озабочены только тем, чтобы воздвигнуть барьер против «либерализма» и освободиться от бюрократического правления. Победа старого консерватизма сразу же привела к его гибели. Аргументы против либерализма имели определенное правдоподобие, пока ограничивались теоретической дискуссией; выраженные в Октябрьском дипломе, они показали, что такая политика ослабит империю и вызовет сопротивление немецкого среднего сословия, ничуть не уменьшив венгерского недовольства.

Кроме того, Октябрьский диплом был мертворожденным. Его задумали, чтобы придать Францу-Иосифу солидно консервативный вид на встрече в Варшаве, однако эта встреча закончилась провалом. Россию и Пруссию невозможно было снова привлечь системой Меттерниха; оба государства мечтали о внешних завоеваниях и заигрывали с либерализмом. Александр II, находившийся накануне освобождения крепостных и размышлявший о либеральной политике даже по отношению к полякам, возобновил бы дружбу с Австрией только в обмен на уступки в Румынии и на Черном море; однако на такие уступки Австрия не могла бы пойти. И даже если бы она это сделала, Александр II в то время не мог бы обеспечить Австрии защиту от дальнейших угроз со стороны Наполеона III в Италии. Пруссия, преисполненная недолговечным либерализмом «новой эры», не поддержала бы Австрию против России или Франции, кроме как в обмен на уступки в Германии; но и на эти уступки Австрия тоже не пошла бы. Система Меттерниха основывалась на всеобщем признании статус-кво, но это больше не принималось ни одной из континентальных великих держав, даже Австрией. Поскольку Священный союз уже нельзя было возродить, единственная возможность для Австрии заключалась в союзе с немецким либерализмом «Империи семидесяти миллионов» для сдерживания России на Балканах и обращении к германскому национализму, чтобы превзойти Пруссию в Германии. В результате Франц-Иосиф вернулся из Варшавы, уже разочарованный в Октябрьском дипломе и обеспокоенный тем, чтобы примирить своих немецких бюрократов, и внутренние события усилили это беспокойство.

До октября 1860 г. Австрия фактически оставалась централизованным абсолютным государством. С принятием Октябрьского диплома необходимо было организовать избирательные органы для подготовки к предложенным сеймам и вести политические дискуссии. Таким образом, Диплом привел именно к тому, чего он должен был избежать, – к выражению политического мнения подданных императора. Прессе пришлось предоставить некоторую свободу, и эта пресса, полностью немецкая или мадьярская, выразила всеобщее неприятие новой системы. Немцы, даже немецкая знать, считали величие и единство империи своим историческим достоянием, и теперь это достояние подлежало уничтожению ради блага богемского дворянства; и отнюдь не приветствуя эффективность сеймов, они предпочитали старый абсолютизм. Венгры, освобожденные от управления «баховскими гусарами» и добившиеся восстановления собраний графств, стерли из памяти события последних одиннадцати лет. Они отказались проводить собрания графств по традиционным правилам и восстановили предписания, установленные мартовскими законами; комитеты графств в 1848 г. всюду избирались без изменений, за исключением тех членов, которые поступили на службу абсолютизму и чьи имена встречались единодушным криком «мертв». Однако организация графств 1848 г. предполагала ответственное центральное правительство в Будапеште, которого теперь не существовало, и комитеты графств отказались признавать предписания из Вены. Затем наступило состояние узаконенной анархии, более полной, чем что-либо в рамках старой конституции. И с первых дней собраний графств стало очевидно, что мадьяры будут настаивать на действительности мартовских законов с их основным принципом личной унии и откажутся признавать единство империи, посылая своих представителей в Венский рейхсрат.

Сеченьи и его венгерские соратники не признавали банкротства своих идей. Политическое возмущение в Венгрии они приписывали не принципиальному отказу от положений Октябрьского диплома, а нарушению добросовестности имперского правительства. Венгры, утверждал Сеченьи, перестали доверять имперскому обещанию восстановить «более раннюю конституцию», когда они увидели, что Диплом используется в остальной части империи для продвижения аристократического мракобесия; и Сеченьи без угрызения совести бросил своих богемских союзников ради того, чтобы придать австрийскому правлению более либеральный вид. Венгерские консерваторы отличались от венгерских либералов только политическими взглядами; они не разделялись по этническому происхождению или принадлежности к нации, поскольку мелкие дворяне, преимущественно либеральные, перешли в магнаты, по большей части консервативные, а некоторые даже из магнатов стали убежденными либералами. Богемские консерваторы отличались от австрийских либералов и по классу, и по национальности – одни были исключительно дворянские и ненациональные, другие – исключительно буржуазные и немецкие. Такое заигрывание с либерализмом шокировало Сеченьи не так сильно, как оно шокировало Клам-Мартиника. В сущности, Сеченьи и его друзей не заботило, какой режим существовал в невенгерской Австрии до тех пор, пока Венгрия не восстановила свою традиционную конституцию. Сеченьи выбрал Голуховского как олицетворение реакционного духа Октябрьского диплома; в то же самое время Голуховский подвергся нападкам со стороны богемской знати за неспособность оперировать Диплом, ибо, будучи убежденным централистом, он разрабатывал избирательные схемы с целью заполнить сеймы бюрократическими представителями центрального правительства и, таким образом, лишил их федеральной власти, обещанной на словах. Тем не менее немецкие бюрократы, помня, что Голуховский вытеснил Баха, осудили его как консервативного аристократа. Таким образом, ненавидимый немецкой, венгерской и богемской знатью, он стал легкой жертвой и был уволен по наущению Сеченьи в декабре 1860 г.

Новым кандидатом на пост государственного министра Сеченьи выбрал Антона фон Шмерлинга, которому теперь поручили предоставить невенгерским землям более сильную «дозу» либерализма, дабы завоевать доверие либеральной Венгрии. Репутация Шмерлинга как либерала основывалась на его отставке из правительства Шварценберга в 1851 г., за которой крылось не просто столкновение двух сильных личностей. Самым большим достижением Шмерлинга являлось то, что он оказал достойное сопротивление во Франкфурте в 1848 г. радикальным попыткам распустить Габсбургское государство. Шмерлинг, по сути, являлся служителем унитарного государства; он был судьей или, выражаясь точнее австрийской фразой, «судебным чиновником» и не видел большой разницы между гражданскими и военными служащими монархии. Его либерализм сводился в лучшем случае к мнению, что предоставление немецкому среднему классу младшего партнерства, в котором немецкие либералы взяли бы вину на себя и от которого империя получила бы прибыль, укрепило бы монархию. Он не разделял симпатии к традициям старых консерваторов или их мнения, что венгерская конституция является неотъемлемым достоянием венгерской «нации». Он считал венгерскую конституцию утраченной в результате восстания 1849 г., а баховскую систему – непреложной основой для любых уступок, которые император мог соблаговолить даровать. Его цель сосредоточивалась на «Империи семидесяти миллионов», а не на объединении Венгрии; и, далекий от претворения в жизнь Октябрьского диплома, он намеревался изменить его дух и восстановить унитарное государство, построенное Бахом. Теперь против старых консерваторов имелся аргумент: баховской системе потребовалось десять лет, чтобы рухнуть, а их система показала свою несостоятельность в течение двух месяцев. Немедленный успех служил единственным критерием, которым пользовался Франц-Иосиф, и, согласно этому критерию, старые консерваторы были обречены. Сеченьи и его сторонникам пришлось растерянно согласиться с Патентом от 26 февраля 1861 г., который якобы служил примечанием к Октябрьскому диплому, а на самом деле означал восстановление централизованного государства.

В Февральском патенте сохранились только названия Октябрьского диплома. Рейхсрат, в Дипломе расширенный королевский совет, увеличился до имперского парламента; сеймы, в Дипломе провинциальные парламенты, сократились до избирательных комиссий с некоторым правом голоса в местной администрации. Рейхсрат получил законодательную власть по всем вопросам, не отнесенным к компетенции парламентов, а их было немного; ему был придан настоящий парламентский вид с назначенной Палатой господ и Палатой депутатов в составе 343 человек. Венгерский сейм, как и все остальные, потерял свое значение; в качестве незначительной уступки ему разрешалось, если он пожелает, осуществлять оставшиеся полномочия в соответствии с законами 1848 г. Однако, как ни странно, в этот момент победы централистов Патент сделал еще один шаг к дуализму. В Дипломе размыто упоминалась необходимость того, чтобы невенгерские земли совместно занимались определенными делами; Патент практически предусмотрел эту необходимость и учредил, наряду с чрезвычайным рейхсратом, «узкий» рейхсрат, на котором не должны были присутствовать депутаты от Венгрии. В этом неуклюжем изобретении содержалось неявное признание того, что невенгерские земли представляли собой единство, более близкое и реальное, чем теоретическое единство Великой империи. В нем также признавалось, что венгерские земли являлись аналогичной имперской единицей и что Будапешт ставился в один ряд с Веной, а не с Прагой или Инсбруком.

Шмерлинг и его сподвижники были, в конце концов, практичными администраторами, а также догматичными централистами; и они понимали, что в Вене делалось многое для невенгерских земель, которые, строго говоря, не являлись «имперскими». Признанием этого стал «узкий» рейхсрат. Тем не менее они надеялись уменьшить контраст между Венгрией и остальной частью империи, перенеся часть административных дел из Вены обратно в провинции; сеймы, поскольку они уже были созданы, необходимо было чем-то занять, и Патент превратил их из законодательных органов в аппарат управления. Они перестали походить на государственные законодательные органы Соединенных Штатов и стали образом для советов английских графств. Это соответствовало современным либеральным взглядам как во Франции, так и в Германии, которые, унаследовав жесткий централизм от Французской революции, пытались смягчить его с помощью автономных местных органов власти. Более того, поскольку перед сеймами теперь стояли административные задачи, они нуждались в постоянном существовании, и Патент предусматривал «Комитет сейма», которому надлежало представлять сейм в отсутствие заседаний. Разумеется, бюрократы 1861 г. не собирались передавать сейму сколько-нибудь значительные административные полномочия; тем не менее со временем сфера местного управления расширилась, и после 1867 г. возник странный контраст. В Венгрии, традиционном очаге местной автономии, центральное правительство посягало на автономию за счет комитетов графств и, взывая к национальному духу, подчинило их своей воле. В Австрии, образце унитарного государства, провинциальные администрации вытеснили представителей центрального правительства и, заручившись национальной поддержкой, держали Вену в страхе. Когда в 1918 г. Габсбургская монархия пала, Венгрия являлась централизованным государством, а Австрия в административном отношении являлась федерацией.

В 1861 г. сеймы имели значение только как избирательные коллегии для рейхсрата. Выборы в сеймы сами по себе были непростым делом. Члены сеймов избирались четырьмя отдельными группами избирателей – крупными землевладельцами, торговыми палатами в городах, городскими избирательными округами и сельскими округами. Каждая «курия» действовала как отдельная группа по выдвижению депутатов в рейхсрат. Например, из 54 богемских депутатов 15 были выдвинуты курией крупных землевладельцев, 4 курией торговых палат, 1 представителями Праги, 15 городскими представителями, разделенными на одиннадцать географических групп, и 19 сельскими представителями, разделенными также на одиннадцать географических групп. Выбор делегатов осуществлялся по двум критериям: в пользу самих себя сеймы отдавали предпочтение собственности, а в пользу «Империи семидесяти миллионов» предпочтение отдавалось немцам. Избирательная система в каждом конституционном графстве по-прежнему была искажена в угоду богатства и городов; Бисмарк, консерватор, первым ввел всеобщее избирательное право, что дало перевес сельской местности. Это было также время «замысловатых избирательных прав» даже в Англии; и университетские избирательные округа сохранились как неудачная попытка сделать ставку на интеллект. Тем не менее в Англии злоупотребления имели историческое происхождение, тогда как в Февральском патенте они были изобретены искусственно.

Уникальной чертой такой избирательной геометрии[29] был отбор в пользу немцев; имущественный ценз и перенаселенность городов сделали бы это в любом случае, так как немцы принадлежали к зажиточной и городской части населения, но и в городских и сельских избирательных округах отбор производился умышленно. В курии крупных землевладельцев не было необходимости это делать: они принадлежали к династическому сословию, готовому следовать приказам императора – за исключением Богемии, – даже если это означало отбор немцев. Так, в Карниоле, провинции почти исключительно словенской, курия крупных землевладельцев – четверть сейма – оставалась сплошь немецкой. Торговые палаты были немецкими организациями по определению. Избирательная геометрия доминировала в более открытых избирательных округах. Городам оказывалось преимущество за счет деревень; города и деревни получали преимущество за счет негерманских городов и деревень, особенно чешских. Так, немецкий городской депутат представлял 10 000 жителей; депутат чешского города – 12 000. Немецкий сельский депутат представлял 40 000 жителей, а чешский – 53 000. Более того, городские избирательные округа были сфальсифицированы – чешские пригороды отрезались и отходили к близлежащим сельским избирательным округам, так что Прага, и без того в основном чешская, имела не больше городского представительства, чем Либерец, который надежно был немецким. В Моравии города с населением 430 000 человек имели 13 депутатов; в стране с населением 1 600 000 человек имелось 11 депутатов. Самое ошеломляющее достижение избирательной геометрии было в Далмации, где у 400 000 южных славян было 20 представителей, а у 15 000 итальянцев – 23. Итальянцы считались самой бунтарской нацией, южные славяне – самой преданной, но даже это было преодолено притяжением одной исторической национальности к другой. И все же предпочтение итальянцев в Далмации и поляков в Галиции стало неким совершенствованием; суть избирательной геометрии заключалась в создании немецкого большинства в рейхсрате. В обмен на это искусственное превосходство немцы должны были помочь Шмерлингу в поддержании единства империи против венгров и в распространении власти Габсбургов в Германии.

Но даже привилегированные немцы не получили настоящей конституции. Февральский патент не содержал ни одного положения, необходимого для конституционного строя. Фраза о «сотрудничестве» сеймов и рейхсрата в законодательстве заимствовалась из Октябрьского диплома; ничего не говорилось о свободе печати, иммунитете представителей, независимости судебной власти или ответственности правительства; дозволялось набирать рекрутов в армию и повышать налоги (хотя новые налоги не вводились) без согласия рейхсрата; президента и вице-президента обеих палат назначал император, а в случае необходимости правительство могло издавать постановления, не дожидаясь заседания рейхсрата. Через два дня после издания Патента Франц-Иосиф потребовал от своих министров «торжественного обещания защищать трон от требований дальнейших уступок со стороны сеймов, рейхсрата или революционных массовых движений». И добавил: «Рейхсрату особенно нельзя позволять вмешиваться во внешние дела, в организацию армии или в дела высшего командования». Это высказывание определило политическую позицию, от которой Франц-Иосиф никогда не отступал.

Цель Шмерлинга состояла в том, чтобы привлечь немцев к великогерманской внешней политике, «Империи семидесяти миллионов». Вряд ли он брал в расчет мадьяр, которых призвал к примирению. Тем не менее не вызывало сомнения, что мадьяры не пошлют своих представителей в рейхсрат, где их 85 депутатов будут находиться в постоянном меньшинстве. Февральский патент предвидел такой отказ и в статье 7 предусмотрел, что, если сейм не сможет прислать своих представителей, в избирательных округах могут быть проведены прямые выборы. Обращение мадьяр к зависимым гражданам Венгрии представляло собой опасность, грозившую нарушением единства венгерских земель. Это положило конец любой слабой надежде на то, что венгры смогут «сторговаться» на основе Февральского патента. Однако в то самое время, когда Февральский патент выбросил за борт политику Сеченьи и уничтожил его влияние в Венгрии, Франц-Иосиф утешил его, пообещав, что статья 7 никогда не будет применяться. Ибо после краха баховской системы Франц-Иосиф никогда не придерживался полностью какой-либо политической линии. Он был полон решимости не попадать под влияние какого-либо всемогущего министра и, кроме того, скептически относился к любой политике. Столкнувшись с трудностями, недоступными его пониманию, он был готов позволить энергичному министру опробовать какую-нибудь конкретную панацею, в то время как сам готовил путь отступления на тот момент, когда эта панацея потерпит крах. Феодальный федерализм провалился. Теперь Шмерлингу предоставили шанс поэкспериментировать с мнимым конституционализмом. Франц-Иосиф не был обращен во мнимый конституционализм, ни тем более в реальный конституционализм, ни даже в идею принятия немцев в младшее партнерство.

Глава 9

Конституционный абсолютизм: система Шмерлинга, 1861–1865 гг

Система Баха следовала единой модели; система Шмерлинга основывалась на противоречиях. Февральский патент отменил Октябрьский диплом, хотя формально считался его дополнением. Несмотря на то что сам Патент был пропитан централизующим духом, он учредил провинциальные сеймы обязательными избирательными органами и, таким образом, придал им большее значение, чем они когда-либо прежде имели. Ни Диплом, ни Патент не признавали венгерских законов 1848 г., тем не менее с учреждением сейма венграм предоставили полную возможность высказывать свои требования и организовывать оппозицию правительству из Вены. Венгрия проявляла самое большее недовольство, а венгерское недовольство выливалось в самые эффективные действия, что являлось совместным достижением Сеченьи и Шмерлинга. Правовая позиция Венгрии не поддавалась определению. Шмерлинг и его сторонники считали, что ничего не изменилось, за исключением того, что Венгрии, как и другим провинциям, разрешалось проводить сейм; старые консерваторы утверждали, что традиционная конституция, уничтоженная Кошутом, была восстановлена, хотя и признавали, что правовые и социальные изменения, внесенные в период Баха, должны оставаться в силе до тех пор, пока сейм не примет иного решения; но подавляющее большинство венгров считало незаконным все, что произошло после начала гражданской войны осенью 1848 г. Они провели губкой по достижениям Баха, и то, что та же губка прошлась по низложению Габсбургской династии Кошутом и огузку парламента в Дебрецене, служило слабым утешением.

В отличие от Франца-Иосифа венгры извлекли урок из событий 1849 г. Кошут пытался создать великую Венгрию, раздувая венгерское неистовство, но вместо этого навлек на Венгрию бедствие, и даже теперь, находясь в изгнании, мог предложить лишь средство от поражения Габсбургов в новой войне с Наполеоном III. Стратегия союза с итальянским национализмом и духом Французской революции исчерпала себя, поскольку и то и другое потеряло ту силу, которой они когда-то обладали. Новая венгерская политика заключалась в примирении национальных меньшинств при сохранении основы Венгрии как национального государства; и десять лет габсбургского абсолютизма сделали эту политику возможной. Немецкая городская буржуазия теперь обращалась к мадьярской шляхте за либеральной системой, включавшей в себя их политические амбиции, и даже сербские и словацкие интеллигенты возлагали больше надежд на Будапешт, чем на Вену. Деак сместил Кошута с поста мадьярского лидера.

Ференс Деак, так же как и многие вожди английской революции XVII в., сочетал в себе два источника, из которых черпал свою силу его класс: он был и землевладельцем, и юристом. Он был достаточно близок к земле, чтобы избавиться от прихотей магнатов, часто посещавших венский двор, и при этом у него хватало житейского опыта, дабы избежать решительных отказов необразованных деревенских помещиков. Он слыл мастером правовых маневров, но, что странно для юриста, сам не обладал каким-либо честолюбием. Его единственной целью было найти безопасное место для исторической Венгрии в современном мире; и здравый смысл подсказывал ему, что мадьяры не могли удержать великую Венгрию как против подвластных наций, так и против Габсбургов. Защищая свою стратегию, он говорил: «Мы должны признать, что сами по себе мы не великое государство». Он понимал, в отличие от Кошута, что Венгрия стала великой только в союзе с империей Габсбургов; он также понимал, чего не понимали старые консерваторы, что Венгрия оставалась великой только благодаря неустанному сопротивлению посягательствам Габсбургов. Осторожность и тактические навыки побудили его примирить другие национальности и таким образом предотвратить возобновление событий 1848 г. Тем не менее он сочувствовал их притязаниям не больше, чем Кошут, и не видел подлинного сотрудничества между разными народами. Его уступки носили тактический характер, и он также намеревался «мадьяризировать» всех жителей Венгрии, хотя и более хитрым способом. Это зло лежало в основе его политики и в конце концов отравило все его великие достижения. Умеренность Деака была расчетливой, а умеренность его последователей оказалась еще более расчетливой – она возникла только из их опыта общения с «баховскими гусарами» и ослабла по мере того, как угасали воспоминания.

Сейм, собравшись в апреле 1861 г., отказался вести себя как традиционный сейм старых консервативных мечтаний. Избранный на основе представительного избирательного права в 1848 г., он претендовал на то, чтобы быть парламентом, а не сеймом, и заявил о своей преемственности с парламентом 1848 г.; однако для этого многого не хватало – не хватало ответственного правительства и представительства как от Хорватии, так и от Трансильвании. У старых консерваторов не было ни одного члена ни в одной из палат. Большинство магнатов и меньшинство джентри из нижней палаты смотрели на Деака. Большая часть джентри во главе с Кальманом Тисой (венгерским премьер-министром) по-прежнему оставались «кошутитами», не имевшими никакой другой программы, кроме сопротивления. Не могло быть и речи о направлении делегатов в рейхсрат в Вене, как это предписывалось Февральским патентом. Единственный вопрос заключался в том, каким образом следует подавать протест против незаконности Диплома и Патента. Тиса и его соратники утверждали, что, поскольку сейм являлся незаконным органом, а Франц-Иосиф – незаконным правителем, они должны ограничиться резолюцией. Деак возражал, что, поскольку Франц-Иосиф фактически правит как венгерский король, они должны действовать традиционным методом обращения к короне. Достаточное количество членов партии «резолюции» воздержалось, чтобы отдать предложению Деака большинство голосов, а позже вся партия «резолюции» приняла его лидерство. Экстремисты не обратились к умеренности; они использовали искусство и сильный характер Деака только как средство для достижения своих целей.

Обращение Деака, хотя и скромное по форме, было бескомпромиссным по существу: оно утверждало легитимность законов 1848 г. и отказывалось вести переговоры с королем, пока эти законы не будут восстановлены. Это положило конец всяким надеждам старых консерваторов на возвращение к традиционному «торгу» между королем и сеймом. Им было бесполезно советовать Францу-Иосифу дать примирительный ответ, который проложил бы путь к соглашению; договориться было явно невозможно. Сеченьи и Уэй, два венгерских министра, были отправлены в отставку. Их места заняли двое венгров, так долго отсутствовавших в Венгрии, что они стали, по крайней мере так заявлялось, лояльными австрийцами: Форгач был губернатором Богемии, а дипломат Морис Эстерхази, позабывший мадьярский и так и не овладевший немецким, использовал французский в качестве своего обычного языка. По предложению Шмерлинга венгерское обращение было встречено ультиматумом: сейм должен незамедлительно назначить делегатов в рейхсрат. Когда в этом было отказано, сейм сразу же распустили. Перед тем как разойтись, сейм единогласно принял резолюцию о том, что первыми задачами свободного венгерского парламента будет удовлетворение тех требований наций, которые не противоречат политической и территориальной целостности Венгрии: установить политическое и гражданское равенство для всех религий, включая евреев, и уничтожить все пережитки феодализма. Деак ошибочно приписал имперскому правительству некоторое политическое искусство; он заранее предостерег от любого обращения Габсбургов к немадьярам или к низшим слоям Венгрии – обращения, которого на самом деле так и не последовало.

Шмерлинг не годился на роль соперника Деака. Его единственным преимуществом перед Бахом было более здравое обращение к немцам империи, что еще сильнее, чем когда-либо, отвернуло его от других наций. Теперь настал момент для его coup ae theatre (государственного переворота). 23 августа он зачитал в рейхсрате декларацию, в которой действия правительства описывались как действия и резолюции императора. Когда он дошел до фразы «Конституция Венгрии была не только нарушена революционным насилием, но и признана недействительной по закону, а также отменена „фактически“», его речь была прервана бурными аплодисментами немецких представителей. Спустя десять дней рейхсрат принял резолюцию в поддержку венгерского курса Шмерлинга. Это был символический акт: немцы отказались от своих прежних либеральных принципов и вступили в союз с династией, который так и не был окончательно прерван впоследствии. Дух Октябрьской революции 1848 г. был погашен до его искусственного возрождения в мрачные октябрьские дни 1918 г.

Закат германского либерализма неизбежно оказал решающее влияние на историю Европы. До 1848 г. либералы повсюду были убеждены в окончательной победе своих идей. Однако вместо победы в 1848 г. революция потерпела поражение, и успех остался за ненавистными династиями. Во Франции революция 1848 г. также потерпела крах; это поражение стало лишь эпизодом в столетии революций, и успех Наполеона III не помешал возвышению Гамбетты или Клемансо. В Германии революция 1848 г. стала единичным событием, и немецкие либералы смирились с поражением. Некоторые либералы, наиболее упорные, перебрались из Германии в свободную Америку, некоторые обратились к революционному социализму, а некоторые остались либералами, хотя и без особой надежды. Большинство преклонялись перед успехом и были готовы оставить династии у власти при условии, что они осуществят некоторые цели либеральной программы; так австро-немецкие либералы перешли к Габсбургам в 1861 г., а прусско-немецкие либералы отреклись от Гогенцоллернов в 1866 г. Капитуляция не была преднамеренной; либералы искренне убедили себя, что их династия обратилась к либерализму. Система Баха зависела от поддержки немецких бюрократов среднего класса; исповедуя своего рода якобинизм, она отменила классовые привилегии и национальные законодательства. Это превратило Австрийскую империю в обширную зону свободной торговли, чрезвычайно повысив значение Вены как финансового и торгового центра. Шмерлинг избавил немцев от остатков угрызения совести; он дал им парламент и предложил в качестве внешней политики «Империю семидесяти миллионов». Габсбурги, казалось, стали знаменосцами великой Германии. Это привлекло к себе не только австрийских немцев, но и многих немцев за пределами Австрии. Между 1861 и 1866 гг. умеренные либералы в Германии время от времени обращались к Пруссии, полагая, что там можно добиться какого-то реального результата; бывшие радикалы 1848 г. стали сторонниками Австрии. Этому имеется поразительная иллюстрация. В октябре 1848 г. левое крыло франкфуртского парламента послало двух делегатов поддержать венскую революцию. Оба попали в руки Виндишгретца. Один, Роберт Блюм, был казнен, другой, Фребель, также приговоренный к смертной казни, был помилован и бежал в Америку. Этот самый Фребель вернулся в Вену в качестве памфлетиста, находящегося на службе у Шмерлинга; он послужил первым толчком к встрече немецких князей во Франкфурте в 1863 г. – последней заявке Габсбургов на главенство в Германии.

Австрийские немцы были поглощены немецкой проблемой, и у них не хватало ни времени, ни понимания проблемы Австрийской империи. Не имея за собой предыстории, они осуждали все старые традиции как неизбежно консервативные и, выступая против Венгрии, полагали, что продолжа ют то же самое революционное дело, которой французские радикалы вели против Вандеи. По исторической случайности немцы пользовались «национальной» свободой (то есть употреблением своего языка), даже когда династия была наиболее реакционной; поэтому они не могли понять требований других наций в отношении национальной свободы, тем более что эти требования были направлены скорее против их собственной культурной монополии, чем против власти династии. Они с готовностью поступились бы своим провинциальным патриотизмом в Тироле или Штирии ради великой Австрии – так почему бы другим не сделать то же самое? Кроме того, национальные движения действительно запятнали себя реакцией и консерватизмом. Неисторическим народам не хватало городского среднего класса, и они повсеместно входили в союз с местной знатью. Даже венгерское движение говорило на историческом, законном языке, отталкивающем современный либерализм, и, казалось, было озабочено лишь сохранением привилегий мадьярской аристократии. В 1860-х гг. федерализм мало что мог посоветовать. Соединенные Штаты были погружены в Гражданскую войну; Германская конфедерация являлась не более чем препятствием на пути к либеральным целям; а в Австрии Октябрьский диплом, реальное выражение федерализма, служил бесстыдным способом возрождения политического феодализма. Немецкие либералы, разочаровавшись в своих силах, искали союзников; им пришлось выбирать, как они считали, между династией, которая, со всеми ее прошлыми ошибками, только что приняла конституцию и сохранила бы Австрию как великое германское государство, и политикой, которая разрушила бы империю ради консервативной знати.

Либералы осознавали конституционные недостатки Февральского патента и намеревались их исправить. Однако, лишенные всякого представления об истории или порядке, основанном на медленном развитии верховенства права, они так и не поняли его основного недостатка: это был акт имперского абсолютизма, дарованный по милости как временное средство и который мог быть отменен по желанию. Рейхсрат добился своего положения не путем борьбы, и поэтому, несмотря на парламентское подобие, был органом, лишенным власти. Немцы полагали, что, так как они составляют большинство в рейхсрате, правительство зависит от них. Но фактически, поскольку их большинство опиралось на «электоральную геометрию», это они зависели от правительства. Немцы получили поддельное большинство в поддельном парламенте, взамен они отказались от своих либеральных принципов, преградили путь к сотрудничеству с другими народами империи и обязались поддерживать династию, каковой бы ни была ее политика. Короче говоря, они уничтожили возможность роста любой имперской концепции отличной от инструмента династической воли к власти. Немцы являлись более политически зрелыми, чем другие народы монархии, поэтому ответственность, лежавшая на них, являлась более тяжелой, а их решение – более преступным. Ибо решение, принятое в 1861 г., стало роковым для стабильности и мира в Центральной Европе.

Укрепив союз между немцами и династией, Шмерлинг полагал, что он добился большого успеха; на самом деле он всего лишь вернулся к системе Баха. В Венгрии система автономии графств была вновь приостановлена, и баховские управленцы, поддерживаемые значительной армией пополнения, вернулись на свои посты. Шмерлинг намеревался дать Венгрии опомниться; тогда она снова смогла бы иметь ограниченный сейм образца 1861 г. «Мы можем подождать!» – таков был общий итог его венгерской программы. Но империя ждать не могла: единственной причиной конституционного эксперимента 1861 г. была необходимость в быстром результате. Система Баха, без сомнения, уничтожила бы венгерский сепаратизм и создала бы единую империю, если бы она оставалась непоколебимой в течение двух или трех поколений; за десять лет она была разрушена внешней войной, и теперь внешние события оказались более угрожающими, чем в 1859 г. Все понимали, что абсолютизм Шмерлинга в Венгрии не мог сохраняться долго, даже Шмерлинг и его коллеги определяли его как временный; и мадьяры стали гораздо увереннее в себе в результате выборов в сейм. Существовала ли вероятность, что они уступят Шмерлингу там, где они выстояли против Баха? Между династией и мадьярами установилось равновесие, неявно подразумеваемое даже в системе Шмерлинга: ни одна сторона не могла разрушить другую, но и ни одна не могла стать великой без другой. Равновесие можно было бы сохранить, только привлекая неисторические славянские народы. Национальное высокомерие не позволяло это мадьярам; союз с немцами запрещал это династии. И тем не менее не оставалось другого способа, при помощи которого Шмерлинг мог бы добиться успеха.

С самого начала было ясно, что в системе Шмерлинга не имелось места для чехов, которые стали главными проигравшими в результате отмены Октябрьского диплома. Будучи одновременно неопытными и амбициозными, чешские лидеры принимали в те годы решения, столь же судьбоносные и ошибочные, как и решение немцев. В самом начале чешский национализм мог бы стать программой защиты демократических прав: чехи не были обременены, подобно мадьярам, крупной аристократией, а также не были, подобно немцам, связаны с имперским прошлым. Паласки, с некоторыми колебаниями, выдвинул в Кромержиже чисто национальную программу, выступая за передел Австрии на новые национальные образования. Это требовало слишком многого от других чешских лидеров. Чем слабее становилось их нынешнее положение, тем больше оно нуждалось в подкреплении исторического вздора; и таким образом сыновья чешских крестьян выступили претендентами на наследство почившего королевства Богемии. Национальная программа означала бы потерю Силезии, теперь в основном немецкой и польской, что угрожало бы Моравии, где чешское большинство все еще бездействовало; она подразумевала даже раздел Богемии. В конце концов, национальные границы, как и естественные границы, отстаиваются только тогда, когда они предполагают присоединение территории. Новая чешская национальная единица стала бы более крупной, чем историческая Богемия, если бы в нее вошли венгерские словаки; и эта идея была выдвинута некоторыми экстремистами на Славянском конгрессе в 1848 г. События 1848 г. сделали венгерскую границу незыблемой. Экономически это мало что значило, политически и, прежде всего, культурно это значило гораздо больше; и после 1848 г. больше не происходило такого свободного перемещения славянских интеллектуалов через венгерскую границу туда и обратно, какое происходило в Австрии времен Меттерниха. Кроме того, давление мадьярского национализма оттолкнуло немногочисленных словацких интеллектуалов от их прежних чешских связей. Первые словацкие литературные формы намеренно основывались на крестьянских диалектах Западной Словакии, как более близких чешскому. Они казались чужды ми для основной массы словацких крестьян, и, чтобы спасти их от мадьяризации, словацкая интеллигенция 1860-х приняла вместо них диалект Центральной Словакии. Таким образом, дабы противостоять мадьярской опасности, словаки были вынуждены стать отдельной нацией; и чем незыблемее становилась венгерская граница, тем более четко обособленными становились словаки. В 1848 г. еще можно было представить себе изменение венгерской границы, но после Кошута граница казалась вечной, и династия и даже чехи воспринимали ее как таковую.

Поскольку Венгрия не могла быть предана забвению, ее примеру последовали, и чешские интеллектуалы подхватили венгерское отстаивание традиционных прав, хотя у них не было традиционных прав для отстаивания. Пример Венгрии привел чешских интеллектуалов к союзу с феодальной аристократией, которая также – правда, по совершенно иным причинам – требовала создания автономной Богемии. Этот союз закрепился в период смуты, последовавшей за выходом Октябрьского диплома: дворянство покровительствовало чешской культуре, интеллектуалы отстаивали права богемской короны. Сделка оказалась столь же неудачной, как и та, которую немцы заключили с династией. Знать, оторванная от народа Богемии, не заботилась о чешском освобождении, которое могло означать только освобождение их собственных крестьян; Клам-Мартиник и ему подобные стремились всего лишь создать искусственное феодальное государство, которым они могли бы управлять без вмешательства бюрократии, либерализма или современной промышленности. Чешским лидерам пришлось говорить на языке феодального консерватизма, им также пришлось отказаться от экономических претензий своих крестьян, чтобы выступить единым фронтом не только с богемскими землевладельцами, но и с антилиберальными аристократами из немецких земель. Однако богемская знать, несмотря на разговоры о правах короны святого Вацлава, не могла представить себе систему, в которой венский двор не являлся бы центром их существования. И с их подачи чешские лидеры, не без протеста, согласились присутствовать на заседании рейхсрата. Это не дало им ничего, кроме того, что они стали объектом немецкого издевательства; и когда в июне 1863 г. они вышли из состава рейхсрата, это также обернулось для них лишь демонстрацией слабости по сравнению с мадьярами. Когда венгры бойкотировали рейхсрат, они свели его к «узкому» рейхсрату в соответствии с Патентом: без Венгрии великая империя существовать не могла. Когда чехи отозвались от участия, это привело только к тому, что дела пошли более гладко. Фактически даже богемский сейм не остановил чешский отказ от участия – немецкие депутаты просто оказались в более сильной позиции, чтобы противостоять богемской автономии. Таким образом, чехи проиграли оба пути: аристократическая программа «историко-политических личностей» не имела под собой никакой реальной основы и поэтому не могла быть получена от империи в результате конфликта; их союз со знатью препятствовал сотрудничеству с немецкими либералами и даже с другими славянскими народами.

К тому же союз Шмерлинга с немцами не позволял ему обращаться к подвластным нациям Венгрии. Эти порабощенные народы, поначалу отрицаемые Кошутом, а затем подчиненные централизму Баха, могли быть завоеваны любой стороной, которая предлагала им хоть какую-то толику национального существования. Под защитой оккупационной армии сербы и словаки возродили, хотя и в более скромной форме, национальные требования 1848 г. Но система Баха уничтожила их доверие к Вене, и они обратились, но без особого успеха, в сейм в Будапеште. Их подозрения были вполне обоснованными. Габсбурги, самая консервативная династия XIX в., не могли действовать заодно с крестьянством против мадьярских господ, которые, несмотря на свое бунтарство, обладали традицией и богатым прошлым. Немецкие либералы, сами находившиеся в конфликте с чехами, не могли поддержать притязания более отсталых народов, еще меньше понимавших потребности Великой империи. Делегации сербов и словаков в Будапеште свидетельствовали об искусности Деака и политической некомпетентности Шмерлинга.

Хорватия и Трансильвания, прилегающие к Венгрии части, управлялись с той же некомпетентностью. Хорватия являлась ключевой точкой восстановления Габсбургов в 1848 г.; и в качестве реванша ей достался крах своего исторического положения и жестокость «баховских гусар». Старым консерваторам, свергнувшим систему Баха, не было никакого дела до Хорватии, ибо, будучи венгерскими патриотами, они поддерживали исторические права только тогда, когда эти права действовали во благо Венгрии, а Октябрьский диплом использовался в Хорватии лишь задним числом. Хорватское дворянство взяло за образец Венгрию. Они также отвергли Октябрьский диплом в качестве безвозмездного дара и, потребовав всех законных прав своего сейма 1848 г., отказались посылать делегатов как в Вену, так и в Будапешт. Деак в очередной раз проявил свою мудрость: он объявил, что Венгрия не настаивает на законности присоединения Хорватии к Венгрии в 1848 г., и предложил хорватам «чистый лист», на котором можно написать условия их нового партнерства. Шмерлинг был просто взбешен призывом к историческим правам: хорватскому сейму бесцеремонно приказали направить делегатов в рейхсрат, а после отказа он был тут же распущен. Шмерлинг обрадовался происходящему; несмотря на свое хвастовство в рейхсрате, он не хотел видеть хорватов в Вене, где они усилили бы чешскую оппозицию против его верных, подчиненных немцев.

[28] Форарльберг – в данное время федеральная земля современной Австрийской Республики. Столица – город Брегенц.

[29] Избирательная геометрия, также избирательная география (джерримендеринг) – произвольная демаркация избирательных округов с целью искусственного изменения соотношения политических сил в них и, как следствие, в целом на территории проведения выборов. Джерримендеринг нарушает равенство избирательных прав граждан (принцип равного представительства: равное количество депутатов от равного количества избирателей).