Габсбургская монархия. История Австрийской империи, Германского союза и Австро-Венгрии. 1809—1918: читать начало книги онлайн

Разница между бумажным планом и реальной политикой, между мнимым консерватизмом и настоящим положением дел была продемонстрирована в Венгрии, единственной провинции с живой историей. Франц считал Венгрию традиционным округом Габсбургов. Как бы он ни любил своего дядю Иосифа II, сопротивление венгров Иосифу II он не любил еще больше, он также желал покончить с венгерскими привилегиями. Во время французских войн это было невозможно. Пришлось созвать сейм, чтобы обеспечить выделение людей и денег, а в 1809 г. Франц вынужден был изображать из себя венгерского патриота, дабы противостоять призыву Наполеона к венгерскому восстанию. В 1811 г. Франц стремился приравнять венгерскую и имперскую валюту, обесценив венгерскую валюту до уровня Вены; сейм отклонил его требование, и он в гневе распустил его, решив никогда больше не созывать. Конституционное положение о созыве сейма каждые три года снова было нарушено, но, в отличие от Иосифа II, Франц не отменил автономное управление собраниями графства. Чтобы управлять Венгрией с помощью немецких чиновников среднего класса, требовался реформаторский энтузиазм, ненавистный Францу. Дела неизбежно зашли в тупик. Комитеты графств уклонялись от приказов, которые они получали из Венгерской канцелярии в Вене, и отказывались взимать налоги или поставлять солдат без постановления сейма. Они препятствовали королевским уполномоченным, которых время от времени присылали для сбора денег и найма людей, и в 1823 г., на пике сопротивления, графство Бач (ныне Сонта, Сербия) фактически уволило всех чиновников, дабы сделать работу уполномоченных невозможной. Меттерних всегда сожалел об этом конфликте с «историческим» элементом, и, кичась своим дипломатическим искусством, он заверил Франца, что сможет управлять венгерским сеймом. Сейм был созван в 1825 г. после победы венгерского сепаратизма над габсбургским централизмом.

Меттерних полагал, что венгерская знать удовлетворится сеймом на уровне других искусственных сеймов, историческим фарсом, в котором Меттерних играл главную роль. Побор никами имперских идей в Венгрии являлись немцы, городские торговцы, изначально завезенные в Венгрию монархией с преднамеренной целью. Их можно было привлечь на сторону Меттерниха программой фискальной реформы и реформой избирательного права, которые отменяли освобождение дворян от налогов и увеличивали представительства городов. Но это означало бы «либерализм», а так же ассоциацию с германским национализмом: Меттерних предпочитал покровительствовать исторической Венгрии, также как он покровительствовал исторической Богемии. Высшая венгерская аристократия тоже усмотрела угрозу либерализма и национализма, но вместо того, чтобы искать защиты у Габсбургов, она обрели безопасность, возглавив национальное движение, и таким образом завоевали поддержку как мелкой знати, так и немецких горожан. Пионером этих перемен стал Сеченьи, крупный землевладелец, который проник в секрет успеха вигов в Англии – он предложил годовой доход от своих поместий для основания Венгерской академии, что способствовало созданию современной Венгрии. Крупная аристократия сделалась патриотичной, и в то же время патриотизм стал национальным. Первые требования о «национальном» языке, мадьярском, вместо латыни прозвучали в 1825 г., а на сейме 1830 г. они стали более настойчивыми. Раньше Венгрия отличалась от остальной части империи только своими устаревшими привилегиями – отныне она появилась как отдельное национальное государство.

Венгерский сейм 1825 г. опроверг политические таланты Меттерниха и ослабил его влияние на императора. Меттерниха потрясла растущая неразбериха в австрийских финансах. Он был призван содействовать миру. Вместо этого он затеял войну с Россией в 1829 г. и в 1830 г. был вынужден объявить мобилизацию, что оказалось дорогостоящим мероприятием в этот тревожный период, который последовал за Июльской революцией во Франции. Успех в финансовых делах был достигнут соперником Меттерниха, Коловратом, богемским аристократом, призванным в центральное правительство в 1826 г. В Коловрате не было ничего от пафосного консерватизма Меттерниха; он был бюрократом в духе Иосифа II, ревниво оберегавшим провинции и презиравшим традиции. Его главный мотив был личным – неприязнь к «иностранцу» Меттерниху и его трате австрийских сил на европейские махинации. Изображая оппозицию Меттерниху, он выдавал себя то за либерала, то за богемского патриота. Обладая большим личным состоянием, он постоянно угрожал отставкой, дабы добиться своего; и Меттерних, прикованный к должности потребностью в деньгах, был беспомощным против него. В 1831 г. Коловрат привел в баланс счета Австрии, что стало уникальным событием в правление Франца, после чего он не терял своей уверенности в благосклонности императора. Франц не испытывал личной симпатии к Коловрату и хорошо ладил с Меттернихом, но Коловрат дал ему возможность игнорировать критику Меттернихом системы правления. Внутренние дела, в первую очередь назначение чиновников, стали сферой действия Коловрата. Меттерних ограничился направлением внешней политики.

В 1832 г. Меттерних еще раз попробовал применить свои политические таланты в Венгрии. Теперь до него дошло, что сейм не может удовлетвориться декоративными функциями, и понадеялся отвлечь его программой реформ, модернизировавших путаницу в венгерском законодательстве. Венгерское дворянство, обученное поколениями на собраниях графства, хорошо понимало реалии политики и сопротивлялось этой программе реформ сверху. Нижняя палата удерживалась от открытого неповиновения монаршей власти только уговорами магнатов, и никаких реформ проведено не было. Против этой беды Меттерних мог противопоставить внешнеполитический успех: договор с Россией 1833 г. Его отношения с Францем снова начали укрепляться, а в начале 1835 г. Франц пообещал создать Имперский совет, за который так часто ратовал Меттерних. Это обещание тоже не было выполнено. В феврале 1835 г. Франц I умер. На смертном одре он поставил свою подпись под двумя политическими завещаниями своему сыну, которые Меттерних составил задолго до этого. Одно возлагало на Фердинанда обязанность освободить церковь от контроля, наложенного на нее Иосифом II[12]; другое предписывало ему ничего не менять в основах государства, во всех внутренних делах советоваться с эрцгерцогом Людвигом (младшим братом Франца) и, прежде всего, полагаться на Меттерниха, «моего вернейшего слугу и друга». Коловрат не упоминался. Казалось, что Меттерних наконец освободился от своего соперника и мог осуществить программу конструктивного консерватизма, которую он давно отстаивал. Вернувшись в Канцелярию, он объявил о смерти Франца его врачам словами: «Фердинанд – император». Доктор, простак или подхалим, ответил: «А вы Ришелье».

Глава 4

Домартовский период

Со смертью Франца I наступило «домартовское междуцарствие», непонятный период[13] ожидания, который по всеобщим ощущениям должен был закончиться «всемирным потопом». Новый император Фердинанд был слабоумным, рахитичным и страдал эпилепсией; его характер выразился в его единственной осмысленной реплике: «Я император и я хочу клецки!»[14] Меттерних предвидел пагубность положения императора без императора, но не стал отговаривать Франца изменить порядок престолонаследия. Привлекательной альтернативы все равно не существовало: Франц Карл, младший брат, хотя на самом деле и не считался слабоумным, был почти так же непригоден к управлению государством и, кроме того, Меттерних утверждал, что изменение порядка наследования пошатнуло бы принцип наследственной монархии. Истинный мотив Меттерниха был более практическим, настоящей дипломатической уловкой: с неспособным к управлению императором Меттерних стал бы настоящим правителем Габсбургской монархии и, наконец, осуществил бы свою программу консервативной реформы. Однако ему не хватало самоуверенности Ришелье или Бисмарка, и даже сейчас ему приходилось прикрываться эрцгерцогом Людвигом, самым малозначительным из братьев Франца. В Доме Габсбургов имелось два члена – эрцгерцог Карл, великий военный организатор, и эрцгерцог Иоанн, убежденный либерал, но оба стремились к реформе, критикуя Меттерниха, и поэтому были отстранены от власти.

Назначение эрцгерцога Людвига было ходом дипломата, а не государственного деятеля, так как, если Меттерних действительно собирался реформировать монархию, он нуждался в поддержке сильного, решительного человека, а не ничтожества. Меттерних не понимал реальной политической ситуации: он искренне полагал, что единственный недостаток крылся в характере императора, и не допускал значимости ни мертвого веса бюрократии, ни подозрительности чистокровных австрийцев к его хитроумным «иностранным» планам. По сути дела, успешные интриги Меттерниха сделали Коловрата лидером патриотического австрийского сопротивления в придворных кругах. Сначала Коловрат игнорировал то, как его обошли стороной. Конфликт разгорелся в 1836 г. Меттерних уже осознал опасность германской позиции Австрии в Цольферайне[15], основанном под руководством Пруссии в 1834 г., и намеревался изменить австрийский тариф, чтобы сделать возможным включение Австрии в Цольферайн. Для начала в 1836 г. он предложил снижение налогов на сахар, чем нанес удар по крупным поместьям, которые уже освоили прибыльность урожаев сахарной свеклы. Коловрат выразил протест и, удалившись в свое богемское поместье, пригрозил уйти в отставку. Это сыграло на руку Меттерниху. Он предложил эрцгерцогу Людвигу создать рейхсрат, или мнимый парламент, и конференцию министров, или мнимое правительство, и то и другое под председательством Меттерниха, т. е. конституционные органы без представительного характера, мечта истинного консерватора. Людвиг, довольный тем, что его освободили от ответственности, дал согласие.

Это были проекты на бумаге, без твердой поддержки со стороны какого-либо класса или партии; осуществленные с помощью одной придворной интриги, они могли быть уничтожены другой. Поражение Меттерниха было инициировано эрцгерцогом Иоанном, либеральным Габсбургом. Во время Наполеоновских войн эрцгерцог хотел, чтобы Австрия возглавила национальное сопротивление Германии; он покровительствовал тирольскому восстанию против баварского правления, навязанного Наполеоном. Эти действия поставили под угрозу дипломатию проволочек Меттерниха и вызвали неодобрение Франца. Иоанн, добавивший к своей репутации либерала женитьбу на дочери почтмейстера, на целое поколение был изгнан из двора. Он знал Меттерниха только как реакционера и друга мракобесной церкви и полагал, что удачный ход Меттерниха ознаменовал собой победу реакционной политики. Он прибыл ко двору впервые за двадцать пять лет и убедил Людвига в пагубных последствиях принятия планов Меттерниха; воспитанный аристократами, опасавшимися за свою прибыль от сахарной свеклы, он похвалил Коловрата как успешного финансиста и либерала. У Меттерниха за спиной не было никого; его единственным оружием служили его доводы, но три с половиной часа доводов не смогли поколебать противостояние Иоанна. Людвиг, измученный и сбитый с толку, отозвал свое одобрение, отправил в утиль рейхсрат и решил, что сам будет председательствовать на Конференции министров, снова ставшей формальностью, как во время правления Франца. Коловрат с триумфом вернулся за свой чиновничий стол.

Дипломатия Меттерниха, успешная в переговорах, потерпела неудачу в созидании. Ничего не изменилось, вернее, все изменилось в худшую сторону. Имперская власть пришла в действие: предварительное совещание Людвига, Меттерниха и Коловрата приняло решение насчет того, какие дела следовало передать правительству. Эта предварительная конференция снова повторила работу правительства, как это сделал Франц, но с еще большей задержкой. Коловрат и Меттерних ненавидели друг друга, а Людвиг ненавидел всякую деятельность. Поэтому большинство всегда выступало против действий, и работа была прекращена полностью. Мало того что администрация заняла место правительства, так еще она застопорила работу.

Меттерниху не удалось реформировать центральное правительство; его попытки оживить провинциальные настроения имели больший результат в «домартовский период», хотя и не такой, на который он рассчитывал. Как ни странно, Меттерних и Коловрат соперничали друг с другом за благосклонность провинций, особенно в Богемии. Коловрат, хотя и был централистом, не любил немцев и выставлял напоказ богемский патриотизм, тогда как Меттерних, будучи немцем, ненавидел централизм. Традиционные провинциальные обычаи были возрождены. Фердинанда короновали королем Венгрии в 1820 г., еще при жизни отца; он был коронован королем Богемии в 1836 г. и получил железную корону Ломбардии в 1838 г. – бесполезный маскарад австрийской Италии. Меттерних хотел изобрести новую псевдоисторическую церемонию и короновать Фердинанда императором Австрии в присутствии делегатов провинциальных сеймов. Это стало бы созданием новой традиции, слишком искусственной даже для домартовской Австрии.

Тем не менее провинциальные настроения бурлили даже в германских провинциях. Сеймы служили единственным средством выражения всеобщего недовольства разложением и вялостью центрального правительства; они стали органами либерализма, подобно тому как французские парламенты, собрания привилегированного легального класса, приобрели фальшивый вид либерализма перед Великой революцией. В 1840 г. Андриан, член Тирольского сейма, опубликовал книгу «Австрия и ее будущее», отразившую и пробудившую воззрения образованного административного класса; в своей работе он доказывал, что империя – это ничто, а провинции – все. Даже сейм Нижней Австрии, который собрался в Вене и состоял в основном из чиновников центрального правительства, отстаивал права провинций как жест против мертвой руки предварительной конференции. Это был абсурд. Провинциальные права могли иметь большую привлекательность для землевладельческой знати, которая надеялась таким образом управлять своими землями без вмешательства Вены. Немецким бюрократам было самоубийственно проповедовать провинциальные права, ибо это означало нападение на организацию, которая несла немецкую культуру и, таким образом, нанимала чиновников для работы в самых дальних пределах империи. О правах провинций можно было говорить в Праге, Любляне или даже в Инсбруке, но не в Вене. Немецкая бюрократия, безусловно, нуждалась в более широкой поддержке; эту поддержку она могла найти в немецкой буржуазии, а не в недовольной провинциальной знати, и, по сути, провинциальные энтузиасты в Нижнем австрийском сейме стали лидерами либерального централизма двадцать лет спустя.

Пробуждение сеймов имело большее значение там, где они могли быть связаны с национальными настроениями. В Богемии сейм, состоящий исключительно из крупных землевладельцев, играл на чешском патриотизме. В 1840 г. он претендовал на право отклонять, а также «рассматривать» предложения, выложенные перед ним; в 1846 г. сейм потребовал восстановления своих прав в том виде, в каком они существовали до битвы на Белой горе и Исправленного Ордонанса 1627 г. Наследники иностранцев, завезенных в Богемию габсбургским абсолютизмом, требовали, таким образом, права чехов, которых они вытеснили, – точно так же в XVIII в. английские владельцы ирландских земель выдавали себя за защитников независимости Ирландии. Эти богемские аристократы ничего не понимали в чешском национализме. Завидуя привилегиям своих венгерских кузенов, они полагали, что с помощью исторической чепухи тоже смогут избежать имперского чиновника и имперского сборщика налогов. Венгерский пример подстегнул и национальных интеллектуалов. Не имея других союзников, они связались с великой знатью сейма. Франтишек Палацки, чешский историк и политический деятель, учился в Венгрии и воображал, что богемское, как и венгерское, дворянство может приобрести национальный характер. Кроме того, Палацки усвоил в Венгрии благоговение перед титулами и неуверенность в себе, что необычно для чеха. Имперское правительство, хотя и отвергло «конституционное» требование сейма, было готово разыграть чешскую карту против Венгрии. Богемское представление использовалось для того, чтобы выставить Венгрию в нелепом виде. Если говорить более серьезно, правительство уже думало о славянах как о возможных союзниках против Венгрии, а не против Германии. Такое направление в политике Габсбургов существовало со времен Леопольда II, который воспользовался угрозой сербского восстания, чтобы привести Венгрию к компромиссу, и который основал кафедру чешского языка в Пражском университете в 1791 г., прослушав лекцию Добровского, первого чешского пионера, о солидарности славянских народов. Теперь, в 1840-х гг., богемская знать с ее немецкими именами и космополитическим воспитанием поощрялась к написанию памфлетов, воспевающих чешскую культуру, и даже к защите притязаний словаков в Венгрии.

Великим домартовским событием стала победа непримиримого мадьярского национализма в Венгрии, или, выражаясь конкретнее, поражение Сеченьи Кошутом[16]. Сеченьи пропагандировал национальный дух, дабы убедить крупную знать отказаться от освобождения от налогов. Символом его политики был мост через Дунай в Будапеште, построенный на первые налоги, взимаемые с дворянских земель. Разумеется, Сеченьи хотел, чтобы Венгрия превратилась в современное государство, но он хотел, чтобы оно стало таковым путем естественного роста и без выражения враждебности к имперскому правительству. Он мало сочувствовал неотесанному мелкому дворянству, погруженному в дела своих графств, его идеалом являлись виги, союз великих аристократов и городского среднего сословия, которые объединились против глупых деревенских помещиков-тори. Он инспирировал венгерскую программу Меттерниха домартов ского периода – административную и экономическую реформу во благо городов. Председатели графских собраний должны были стать государственными чиновниками; города должны были иметь в сейме равное представительство с графствами; венгерская тарифная преграда должна была исчезнуть; и Венгрия должна была быть включена в австрийскую железнодорожную систему. Эти реформы разорили бы мелкое дворянство, к тому же для их выполнения требовался сильный и напористый средний класс. Факты были против этого. В Венгрии проживало 600 000 дворян с их семьями, общее население городов – многие из которых представляли собой раздутые деревни – составляло 575 000 человек. Программа Сеченьи и Меттерниха была разумной, но нереальной.

И все-таки эта программа могла бы понемногу продвигаться вперед, если бы не появление Кошута, спасителя мелкого дворянства, джентри. Лайош Кошут вел активную политическую жизнь всего десять лет, и тем не менее он оставил более глубокий след в истории Центральной Европы, чем любой другой человек. Несмотря на то что он происходил из мелкого дворянства, у него не было земли; он был журналистом, которому нечего было терять в этих жестоких конфликтах. Будучи словаком по происхождению, взращенным немецкой матерью-лютеранкой, которая никогда не говорила по-венгерски, он был «обращенным» в мадьярство; его славянские корни придавали ему самоуверенность, чуждую венгерской осторожности и чувству реальности. Безземельный славянин, он хотел, чтобы его принимали как венгерского джентри, и его главное убеждение состояло в том, что мадьярский национализм, а не владение землей являлся истинной разделительной чертой. Он также изучал западноевропейскую политику; и это он на самом деле ввел термин «джентри» для обозначения неотесанной мелкой знати – и самого себя. Если Сеченьи выучился виггизму, то Кошут выучился национализму; и он увлек за собой джентри, заверив их, что это они, а не города являются сердцем мадьярской нации. Замшелый деревенский помещик, ненавидящий все чужеземные обычаи и живущий в мечтательном мире средневекового права, узнал, к своей радости, что его худшие предубеждения достойны похвалы и что это именно он сохранил Венгрию. Всегда выступавшие против верховенства крупной знати джентри теперь могли заставить эту самую знать следовать за собой. Великолепные писательские и ораторские способности Кошута были направлены на одну цель – пробудить национальное рвение. Уверенный в своих способностях, он не признавал ни силы исторической традиции, ни препятствий материальных фактов; он расценивал всякую уступку со стороны оппозиции как признак слабости и превосходил своих соперников тем, что повышал радикальные требования. Публикуемые им печатные издания главенствовали в Венгрии 1840-х; а в 1847 г. он был избран в сейм, хотя и был безземельным. Это воистину символизировало эволюцию мадьяр от сословия к нации. Кошут стал знаменитым героем Венгрии, а во времена радикализма и во всей Европе, хотя он не имел ничего общего с опасным, сознательным радикализмом своих современников. Скорее, он стал первым диктатором, пришедшим к власти путем проституции идеализма на службе национального энтузиазма.

Венгрия являлась мадьярским национальным государством, и эта простая догма привела Кошута к успеху. Он использовал ее как оружие даже в сфере экономики и победил критику Меттерниха в отношении венгерского тарифного барьера, выступая за «национальную экономику»; доктрина, предложенная Листом немецкому среднему классу, использовалась Кошутом для отвлечения немецких венгров от имперского правления и переманивания их на свою сторону. Тем не менее немцы являлись наименьшей из мадьярских проблем; они были горожанами и, за исключением саксонцев в Трансильвании, не имели корней в сельской местности. Но в остальных районах Венгрии мадьярского населения, отличного от не участвующих землевладельцев, не было, так что мадьяры являлись меньшинством в государстве, которое они объявили своим. Это стало основой венгерской политики на следующие сто лет: мадьяры проводили псевдолиберальную политику, которую можно было осуществить лишь нелиберальными методами. Они могли сохранить свое национальное положение, только установив искусственную монополию на всю общественную жизнь и воспрепятствовав культурному пробуждению других народов в Венгрии. Такая политика изначально не имела сознательной цели; она возникла из-за неизбежного отказа от латыни. Кошут превратил ее в оружие национального господства. В 1840 г. мадьярский язык был объявлен единственным официальным языком. Сейм 1844 г. ознаменовал полную победу Кошута: он полностью отменил латынь и учредил мадьярский язык в качестве единственного языка для законов, правительственных дел и, прежде всего, для народного образования. Закон о языке 1844 г. стал двойным ударом в пользу джентри. Он защищал их от навязывания имперских чиновников, говорящих и ведущих дела на немецком, и в то же время он преградил путь росту интеллигенции из крестьян. Венгрия не могла вечно оставаться экономически изолированной от мира; и, как только эта изоляция перестала существовать, поместья мелких дворян пришли в упадок. Кошут дал мелкому дворянству новое средство существования: монополию на государственную службу.

Доктрина Кошута не ограничивалась «малой Венгрией»; национальная Венгрия претендовала на роль наследницы святого Стефана, так же как французские революционеры объявляли себя наследниками святого Людовика, и претендовала на все «земли короны святого Стефана». Это требование угрожало автономии Трансильвании и Хорватии. Трансильвания являлась более легкой жертвой. Ее сейм с более чем обычными феодальными пережитками предоставил равное представительство мадьярам, секлерам (румынским венграм) и саксонским немцам; румыны, составлявшие большинство населения, не имели избирательных прав. Только саксонцы пытались сохранить независимую позицию, но даже они были поражены и напуганы демагогической кампанией Кошута: только сословная гордость не давала им обратиться к лишенному права голоса румынскому большинству. К 1848 г. мадьярское безумие охватило Трансильванию.

С Хорватией справиться оказалось сложнее. У нее имелся сейм, такой же старый, как венгерский, со своими собственными пережитками феодального права и с потускневшими традициями хорватской короны. Даже закон о языке 1844 г. допускал исключения для хорватов и позволял хорватским депутатам венгерского сейма продолжать использовать латынь в течение шести лет; затем им надлежало перейти на мадьярский. Хорватская знать всегда боролась вместе с Венгрией против политики Габсбургов. Выступая против мадьярского, они защищали не хорватский язык, а латинский. Они не хватались за национальный вопрос и ничего не знали о возрождении иллиризма[17], который был единственной линией спасения Хорватии. Хорватская знать, выступавшая против мадьярского языка, впервые познакомилась с Гаем, пионером иллирийского языка[18], в 1833 г. в Братиславе, на собрании венгерского сейма; и они, и он не знали о существовании друг друга в Загребе. Тем не менее хорватский язык зазвучал в хорватском сейме до конца 1830-х, а в 1847 г. хорватский сейм в своей последней латинской резолюции объявил его «хорватско-славянским языком». Таким образом, кошутская Венгрия и национальная Хорватия столкнулись лбами друг с другом.

Имперское правительство стало беспомощным свидетелем успеха Кошута. Меттерних со своей обычной проницательностью предвидел опасность деятельности Кошута и испробовал единственное оружие, известное политическому рационалисту XVIII в., – убеждения, тюремное заключение и подкуп. Все эти меры оказались половинчатыми и, как и все остальное в империи, неэффективными. Имперское правительство заявило о своей решимости защищать культурные права националистов в Венгрии. Столкнувшись с неуправляемым сеймом 1844 г., оно потеряло самообладание и скрепя сердце согласилось с законом о мадьярском языке, довольствуясь признанием немецкого языка в качестве языка переписки с имперскими властями. Это была единственная уступка империи, которая существовала триста лет и освободила Венгрию от турок. Тем не менее Меттерних понимал, что сословный либерализм даже в Венгрии был движением землевладельцев; габсбургские политики не забыли оружие Иосифа II – обращение к крестьянству. Будучи сами помещиками и консерваторами, они не спешили воспользоваться им. Оружие в руки им вложили события в Галиции. В 1846 г. польские патриоты – помещики и интеллигенция – подняли национальное восстание, преждевременный осколок революций 1848 г. Австрийские власти, охваченные паникой в связи с наступлением революции, которую они давно пророчили, и не располагая достаточными регулярными силами, призвали крестьян восстать против своих хозяев. В результате вспыхнула Жакерия. Поляки, устыдившись этой откровенной узкоклассовой природы своего национализма, позже утверждали, что крестьяне были «русинами», малороссами. На самом деле и национальное, и крестьянское восстание происходило в чисто польских районах, а крестьяне были поляками, у которых отсутствовало национальное самосознание. Восстание в Галиции было подавлено с неимоверной жестокостью и вместе с этим сотрясло аграрное устройство австрийской монархии. В период восстания имперским властям пришлось обещать отмену панщины (барщины), после восстания они уже не посмели снова применять ее. Таким образом, под воздействием аристократической фронды сеймов и национального фанатизма Кошута крестьянские массы пришли в движение, и тот, кто мог стать на место освободителя их от панщины, завоевал бы их благосклонность. Сцена для событий 1848 г. была установлена.

На международной арене также шла подготовка основы для будущего. Поддержка России служила единственной защитой, в которую Меттерних действительно верил; как и у многих других до и после, его скептицизм остановился на русской границе. Австро-российское соглашение 1833 г. сдерживало новый кризис на Ближнем Востоке между 1839 и 1841 гг. В самом деле для Меттерниха это был идеальный ближневосточный кризис, поскольку тревожным элементом была Франция, а не Россия; и эпицентр бури находился на Рейне, а также в Леванте. Это подтверждало его доктрину о том, что кризис на Ближнем Востоке распахнет двери революции в Европе. И конечно же, если бы не скрытая революционная угроза со стороны Франции, царь Николай не стал бы проводить столь безукоризненно консервативную политику, добросовестно сотрудничая с Австрией и Англией для сохранения целостности Турецкой империи. Тем не менее свидетельство слабости турок не ускользнуло от внимания Николая, а воспоминание о слабости русских в 1829 г. быстро угасало. На протяжении 1840-х гг. Россия все более открыто уклонялась от политики статус-кво на Ближнем Востоке и возвращалась к планам раздела, которые едва не привели к разрыву отношений между Австрией и Россией в 1829 г. Меттерниху пришлось искать новых союзников. Он не мог рассчитывать на поддержку Пруссии, равнодушной к ближневосточным делам. Англия держалась в стороне из-за смеси либерального сентиментализма и вполне обоснованных сомнений в силе Австрии. Осталась Франция, и Меттерних в последние годы своей жизни начал надеяться на союз с консервативными французскими элементами, дабы отстоять статус-кво сначала в Италии, а затем и на Ближнем Востоке. Неудавшееся франко-австрийское сотрудничество, которое оказалось столь губительным для Австрии во время Крымской войны, по своей сути, было комбинацией Меттерниха. Но этот союз не мог действовать без стабильного консервативного правительства во Франции; это было обеспечено позже Наполеоном III и оказалось за пределами навыков Гизо[19] в 1847 г.

Таким образом, сомнения в стабильности Франции вынудили Меттерниха вернуться к зависимости от России, пусть и нежелательной. В течение тридцати лет Россия обещала поддержку против «революции». В 1847 г. опасность революции стала очевидна, и Меттерниху больше не нужно было ее преувеличивать. Восстание в Галиции послужило лишь первым ропотом польской бури; открыто восстала Ломбардия, и австрийские солдаты заперлись в казармах, опасаясь оскорблений на улицах. Венгрия под руководством Кошута вышла из-под контроля Вены; и даже либеральные клубы в Вене встречались на глазах у полиции. Революционная опасность являлась всеобщей, и именно по этой причине Россия не стала бы действовать против нее. Два царя, Александр и Николай, приняли доктрину о том, что Австрия является необходимостью Европы, однако они подразумевали необходимостью ее в качестве союзника, а не обузы. Если бы Россия выступила против революции, она навлекла бы на себя враждебность всех четырех «господствующих наций»: поляков, мадьяр, немцев и итальянцев, а за этой четверкой маячила тень нового Наполеона. Чтобы спасти Меттерниха, России понадобился бы очередной 1812 г. Вместо этого Россия отказалась от своего союза с державой, обладающей статус-кво, и, как и в 1939 г., отстранилась от европейских дел, выиграв время и пожертвовав принципами. Эта сделка была выгодной для России. И это стало концом Меттерниха. Он, который никогда не действовал в одиночку, теперь остался один против революции – без иностранных союзников или внутренней поддержки. Его соперники при дворе и даже члены императорской фамилии сваливали на него всю вину и поощряли уверенность в том, что с его падением все наладится. Вместо этого Меттерних обрушил вместе с собой и старую Австрию – возникла австрийская проблема, и сто лет европейского конфликта не смогли восстановить в Центральной Европе той стабильности, которая была нарушена 13 марта 1848 г.

Глава 5

Радикальный взрыв: революция 1848 г

В 1848 г. доктрина о правах человека ворвалось в Габсбургскую империю. Династической идее был брошен вызов, после которого она никогда не смогла восстановить бессознательное спокойствие прошлого. «Австрийская идея» стала такой же идеей, как любая другая, конкурируя за поддержку интеллектуальной прослойки общества; и династия выжила не благодаря своей прочности, а с помощью маневрирования силами соперничающих наций и классов. 1848 г. ознаменовал собой переход от бессознательного образа жизни к осознанным поискам такового; и, несмотря на победу габсбургской армии, решающим фактором в австрийской политике оставался интеллект.

Революция произошла в империи преобладающе сельского характера, и единственной непреодолимой ее силой было желание крестьян избавиться от барщины и других феодальных повинностей. Этот стихийный переворот имел мало общего с радикальной программой городской интеллигенции, но и не был полностью от нее оторван. Крестьяне тоже осознавали себя людьми, несмотря на мадьярские поговорки об обратном; они, во всяком случае, чувствовали национальные различия, отделявшие их от господ, особенно когда они усиливались религиозными различиями, и поэтому в первые дни революции приняли радикалов как своих лидеров. Отсюда и кажущийся зрелый характер национальных программ, предвосхитивших политические требования XX в. Довольно любопытно, что восстание крестьян против барщины сделало революционерами и их господ или, по крайней мере, колеблющихся сторонников имперской власти. Венгерское джентри, перед которым возникла угроза собственному существованию, стало поистине революционным классом. Это придало венгерской революции, а затем и венгерской истории уникальный характер. Даже великие магнаты пошатнулись в своей лояльности, как только неявная сделка между ними и Габсбургами была нарушена: император не подавил крестьян, и магнатам пришлось искать других союзников. Их фронда стала если не опасной, то, во всяком случае, более настойчивой: сначала настойчиво реакционной, потом экспериментирующей с национализмом.

Крестьянское недовольство, хотя и всеобщее, являлось бессознательным: его необходимо было поджечь городской искрой. В 1848 г. революция вспыхнула повсюду, где был город с населением более 100 000 жителей. Таким образом, в австрийской Италии произошли две серьезные революции, в Милане и Венеции. К северу от Альп таких австрийских городов имелось всего три – Вена, Будапешт и Прага. Из них только Вена с населением более 400 000 человек считалась городом современного масштаба и обладала современным характером. С 1815 г. ее население почти удвоилось, в основном за счет иммигрантов из сельской местности. И эта неотесанная масса бедняков была недостаточно занята в промышленности. Вопреки распространенному мнению, революции 1848 г. были вызваны не промышленной революцией, а ее отсутствием. Города росли быстрее, чем отрасли промышленности, обеспечивающие рабочие места и товары, и, как следствие, их рост привел к снижению уровня городской жизни. Промышленное развитие, как показала более поздняя история XIX в., служило средством от социального недовольства, а не его причиной; и Вена никогда не была настроена так революционно, как тогда, когда она была наименее индустриализированной. В Вене образца 1848 г. существовал «пролетариат» из безземельных рабочих, но еще не хватало капиталистов, которые могли бы предоставить им работу. Пролетариат создал революционную армию, более сплоченную, чем крестьянство; у революционеров тоже не имелось своих вождей, и они нашли их – верный признак экономической и политической отсталости – в студентах университета. И здесь Вена оказалась уникальной: другого полноценного университета в Австрийской империи не существовало. Студенты университета стали полевыми офицерами революции, но им не хватало зрелости, дабы обеспечить надежное лидерство, которое они не могли найти среди своих профессоров. Кроме того, за исключением студентов-медиков, все они были бюрократами в процессе становления и рано или поздно почувствовали бы тягу к обычной жизни.

Ни в Праге, ни в Будапеште не ощущалось революционного характера Вены. По сравнению с ней оба города были небольшими – Прага насчитывала чуть более 100 000 жителей, Будапешт чуть меньше. Ни один из них не рос современными темпами – в 1815 г. в обоих городах проживало немногим более 60 000 жителей. Таким образом, здесь по-прежнему преобладали старожилы, а это были немцы – две трети населения в Будапеште и почти такая же доля в Праге. С другой стороны, студенты университетов в Будапеште были в основном мадьярами; чешские студенты играли в нем второстепенную роль. Пражская революция оказалась в руках студентов и, не имея реальной силы, потерпела первое поражение 1848 г. На самом деле Прага, несмотря на свои размеры, стояла на одном уровне с маленькими городками с населением в несколько тысяч человек, давшими названия революционным программам 1848 г. Так просвещенный чешский школьный учитель, православный сербский священник и лютеранский словацкий пастор создали нации, слепив их из земли. Так, словацкая нация появилась в обманчивой зрелости в Липтовски-Микулаше (город в Северной Сербии) 10 мая 1848 г., сербская нация – в Карловцах 13 мая и румынская – в Блаже 15 мая.

Австрийская революция, как и немецкая, была вызвана парижской революцией 24 февраля; этот пример подтолкнул прогрессивные умы к подражанию. В Будапеште группа студентов-радикалов, не сдерживаемая сеймом, который до сих пор собирался в Братиславе, стала хозяевами улиц с революционной программой до конца февраля. Они требовали демократической конституции со всеобщим избирательным правом, безвозмездной отмены барщины и равноправия всех национальностей. Эта программа, хотя она и бросила вызов династии, также бросила более прямой вызов джентри: экономически – напав на барщину, политически – напав на их избирательное право; именно такого рода программа в других странах подтолкнула либералов, владеющих собственностью, на сторону «порядка». Кошут, единственный в Европе, убедил своих последователей перебороть радикалов вместо того, чтобы искать династическую защиту от них; он заглушил демократические возмущения против джентри, подняв национальный протест как против Габсбургов, так и против националистов. Если джентри не возьмет на себя инициативу, радикальные интеллектуалы увлекут за собой крестьянство; и с этим доводом Кошут провел «мартовские законы» через сейм в Братиславе.

Мартовские законы, создавшие современную Венгрию, имели три аспекта: конституционный, либеральный и национальный. Их основной целью было сохранить джентри; эта цель являлась скрытой, но наиболее успешной. Личная уния[20] была заменена Прагматической санкцией: Венгерская канцелярия была упразднена; палатин, или вице-король, в Будапеште должен был осуществлять все прерогативы короля-императора без ссылки на Вену; венгерский министр должен был быть прикреплен к императорскому двору в качестве своего рода Верховного комиссара; должна была существовать отдельная венгерская армия, а также бюджет и внешняя политика. Короче говоря, Венгрия приобрела статус доминиона. Вместо феодального сейма в Братиславе должен был быть парламент в Будапеште, избираемый на основе единого, хотя и ограниченного избирательного права, и подотчетное ему конституционное правительство; знать лишилась освобождения от налогов, а города получили представительство в парламенте. Мадьярская речь служила важным условием для избрания, и это мадьярское национальное государство должно было включать все «земли короны святого Стефана». Трансильвания и Хорватия включались в состав единого Венгерского государства – их сеймы и губернаторы упразднялись. Двум сеймам предстояло встретиться в последний раз, чтобы утвердить их отмену, поскольку события обернулись совсем другими последствиями. За этими ослепительными достижениями национального освобождения скрывались два существенных отклонения от радикальных предложений: хотя барщина отменялась, компенсация должна была выплачиваться государством; и благодаря ограниченному имущественному цензу джентри сохранили право голоса и управление страной. Дворянство, которое не владело землей, сохраняло свои права только при жизни; еще более велика оказалась победа среднего дворянства – ядра «исторической Венгрии».

События в Венгрии, как это часто бывает, вызвали подражание в Богемии. Радикальные круги пражских интеллектуалов сформулировали свою программу 11 марта; Богемский сейм, которому не хватало Кошута или джентри, остался в стороне и не пытался конкурировать. На митинге 11 марта в концертном зале кафе (Вацлавские бани) присутствовали чехи и немцы, обе стороны были политически неопытные. Их первоначальные требования касались обычных либеральных «свобод» – свободы дискуссий, отмена цензуры и тому подобного. В последний момент чешский политик Браунер добавил со своей больничной койки требования, относящиеся напрямую к состоянию Богемии: отмены барщины; равенства чешского и немецкого языков в школах и в администрации; Силезия, Моравия и Богемия – «земли короны святого Вацлава» – должны были иметь общую центральную канцелярию и парламент по общим делам, собираясь поочередно в Праге и Брно. Таким образом, порыв больного человека запустил национальный вопрос в Богемии и его совпадение с историческими притязаниями. Таким образом, эти два лейтмотива должны были превалировать в судьбах Богемии, а значит, и в судьбах всей Центральной Европы, с того самого вечера 11 марта 1848 г., пока они не получили окончательного решения в 1945 г. с изгнанием немцев со всех исторических земель святого Вацлава.

Последней, самой серьезной, стала революция в Вене. Здесь находились оставшиеся силы династии, и революция обернулась борьбой за власть, а не крахом. Политическое общество в Вене, более космополитичное и более опытное в вопросах управления, было слишком зрелым, чтобы следовать незрелой радикальной программе. Революция в зрелой нации, как показывает конституция как Второй, так и Третьей республики во Франции, стремится избежать революционного исхода, а Вена находилась на полпути к зрелости. Имперское правительство пыталось торговаться и лавировать с революцией, как оно лавировало и торговалось прежде со многими другими врагами. 12 марта Меттерних совершил свой последний государственный акт: он предложил созвать делегатов провинциальных сеймов на Генеральные штаты, т. е. попытаться сплотить дворянство в защиту своих привилегий и императора. Эта программа устарела: крупная знать не имела сил сопротивляться революции и, кроме того, видя, что барщине пришел конец, возложила вину на имперское правительство. Вместо того чтобы возглавить дворянство, Меттерних был отстранен, чтобы заручиться поддержкой знати и процветающего среднего класса. Лидером этой «имперской и королевской» революции была эрцгерцогиня София, жена брата императора Франца Карла и мать Франца-Иосифа. За ней стояли все, кто завидовал Меттерниху, в первую очередь, ограниченная, антиклерикальная группа, по мнению которой Меттерних слишком усердствовал в просветительстве и реформаторстве. Сейм Нижней Австрии, на который полагался Меттерних, должен был использоваться как средство давления на него.

Венская революция 13 марта началась как дворцовый заговор; вскоре стало ясно, насколько безрассудно призывать массы к участию в придворной игре. Вена уже была возбуждена радикальными венгерскими волнениями в Братиславе, всего в сорока милях от нее; а 3 марта сам Кошут открыто приехал в Вену, дабы подстрекать толпы к революции. Сейм Нижней Австрии собрался 13 марта и, как и планировалось, потребовал отставки Меттерниха. Вопреки плану это требование подхватили улицы, и вспыхнула настоящая революция. Уличных боев удалось избежать только благодаря нервному срыву правительства; если бы оно попыталось оказать сопротивление, остов Габсбургской монархии был бы уничтожен. Меттерниха отправили в отставку, и старая Австрия пала вместе с ним. В Вене бразды правления перешли от существующей власти к студенческому комитету, который сам по себе являлся единственной защитой от пролетарских «эксцессов». По системе Меттерниха был нанесен последний удар. 18 марта Ломбардия, узнав о падении Меттерниха и убедившись, что революция в безопасности, подняла мятеж и обратилась за помощью к королю Сардинии; это, в свою очередь, привело к расколу в Венеции и установлению Венецианской республики. Итальянская миссия Австрии была завершена, и ее армия бросила вызов даже в самом центре ее сосредоточения.

[12] Этот запрет иллюстрирует путаницу в консерватизме Франца. Церковные реформы Иосифа II были «просветительскими», поэтому Францу они не нравились. С другой стороны, они существовали, поэтому он не мог заставить себя изменить их. Современная консервативная доктрина проповедовала союз Алтаря и Престола; габсбургская традиция была в том, чтобы держать церковь под строгим контролем. В результате, будучи императором, Франц намеревался отменить деяния Иосифа II, но не стал действовать в соответствии со своим решением; точно так же, как он обещал провести реформы, предложенные Меттернихом, но отправил все проекты в ящик стола. И последним жестом он приказал своему сыну завершить задачи, на выполнение которых ему не хватало решимости, хотя и знал, что Фердинанд слишком слаб умом даже для того, чтобы вести обычные дела. (Примеч. авт.)

[13] Домартовский период – исторический период, который начался после Венского конгресса 1815 г. и Июльской революции 1830 г. и продолжался до революции 1848 г. в Германском союзе. Этот период также называют эпохой Меттерниха, в искусстве – бидермейером. В этот период в Австрии и Пруссии были проведены полицейские меры с сильной цензурой в ответ на призывы к либерализации общественно-политической жизни.

[14] Сохранился исторический анекдот, часто приводимый как свидетельство недалекости Фердинанда и нередко не совсем верно интерпретируемый как единственный внятный указ, сделанный им за всю жизнь: когда его повар доложил ему, что он не мог приготовить требуемые абрикосовые клецки (мариленкнёдль), потому что абрикосы были вне сезона, Фердинанд сказал: «Я император и я хочу клецки!»

[15] Цольферайн, или Таможенный союз Германии, – коалиция германских государств, созданная для управления тарифами и экономической политикой на своих территориях.

[16] Иштван Сеченьи (1791–1860) – граф, венгерский политик-реформатор и писатель, внесший значительный вклад в подъем национального чувства в Венгрии перед всплеском радикализма в 1840-х гг.; Лайош Кошут (1802–1894) – венгерский государственный деятель, революционер, журналист и юрист, премьер-министр и правитель-президент Венгрии в период Венгерской революции 1848–1849 гг.

[17] Иллиризм – кратковременный период власти Наполеона на территории Хорватии к югу от Савы – придал импульс первым попыткам хорватского национального возрождения. В 1813 г. епископ Загреба призывал собирать и хранить «национальные сокровища» под названием иллиризм, но реальную силу на политической арене движение стало представлять в 30—40-х гг. XIX столетия. Лидером движения в это время стал Людевит Гай. Программа иллиристов, главной целью которых было объединение южных славян в одно государство и создание единого литературного языка, нашла поддержку даже в Сербии. В 1841 г. иллиризм был запрещен Габсбургами, но в 1850 г. сербские и хорватские литераторы подписали Венское литературное соглашение о едином сербскохорватском языке.

[18] Иллирийский (далматинский) язык – архаичное название искусственного литературного языка, разработанного для южных славян Римской курией в конце XVI в. и введенного в качестве литературной нормы в XVII в.

[19] Франсуа Пьер Гийом Гизо (1787–1874) – французский историк, критик, политический и государственный деятель, идеолог либерального консерватизма.

[20] Личная уния – объединение двух или более самостоятельных монархических государств в союз с одним главой, который становится, таким образом, главой каждого государства – члена союза. Подобное объединение основано исключительно на временном единстве монарха, в силу случайного совпадения в его лице прав на престол двух различных государств.