Житие оптинского старца Макария: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Или 19 ноября того же года: «… Мятемся, колеблемся, смущаемся; и все протекает, как река, и уносит все прошедшее, как будто и не было; весьма немногое история и повествования частные оставляют на память о былом. Нынешний день оканчивается в моей жизни 66-й год, а завтра начнется 67-й. Но что это в отношении к вечности? Меньше, нежели капля в море. Но какая будет вечность, о сем надобно теперь подумать и просить милосердого нашего Создателя и Искупителя, да милостив нам будет в день судный и сподобит десного стояния. А как-то мы плохо о сем думаем, будто и вечности не будет. Так и жизнь проводим — заповеди преступаем и истинного покаяния не имеем. Господи, помилуй!»

Или 1 января 1857 года: «Чего мы ищем, чего желаем? Конечно, спасения, Царствия Божия. А чем оно приобретается? Вам довольно известно. Долгий ли наш век? Кто нам сказал, что и до завтра доживем? По нынешним же бедным временам многие ожидают великих переворотов, и, может быть, предшествующих всемирному огненному потопу, то кольми паче надобно нам сближаться любовию и смирением, дабы слово Божие не исполнилось на нас: изсякнет любы многих (Мф. 24, 12). Подумайте о сем получше и не ищите каждая своя си, но яже ближнего к созиданию».

Или в январе 1859 года: «Я-то 71 год два месяца прожил. Надобно бы с пророком мыслить: Помыслих дни первыя, и лета вечная помянух, и поучахся (Пс. 76, 6). Что прошедшее? Как день вчерашний; а вечность некончаемая. Как же я живу? Горе мне, грешному! Помилуй, Господи, и даруй прочее время живота нашего в мире и покаянии скончати; христианскую кончину, непостыдну, мирну и добрый ответ на Страшном Судище Христовом получити»74. И еще во многих местах этих писем старец писал все о том же и о том же.

Все исчисленные здесь добродетели старца Макария, не исключая и памяти смертной, суть, конечно, дары Божии, по слову Господа: без Мене не можете творити ничесоже (Ин. 15, 5). Подаются же они Богом исполнителям святых заповедей Его, изложенных в Святом Евангелии; а таков и был старец Макарий. Но и еще всеблагой Господь ущедрил верного раба Своего другими высокими духовными дарованиями, одно из коих есть дар духовного рассуждения. Для объяснения того, как существенно необходимо ищущему спасения сие рассуждение, сам старец обыкновенно указывал на сказание о даре рассуждения одного из древних скитских отцов, аввы Моисея, заимствованное сим последним со слов преподобного Антония Великого. Сказание это находится в славянском Добротолюбии, в Слове святого Кассиана к Леонтину игумену о святых отцах скитских и о рассуждении. Покойный старец Макарий особенно любил это Слово и, будучи уже в предсмертной болезни, укреплялся им духовно, прося читать оное одного из своих учеников. Это было последнее для него чтение из отеческих писаний, в которых, по слову преподобного Нила Сорского, он полагал свою жизнь и дыхание.

Для того чтобы и читатель яснее мог судить о значении сего дара рассуждения, выписывается следующее место из славянского Добротолюбия, но только в русском переводе. «Рассуждение, — сказал авва Моисей, — не есть какая-либо малая добродетель, но одно из значительных дарований Святого Духа, о которых говорит апостол: овому75 Духом дается слово премудрости, иному же слово разума, о томже Дусе: другому же вера, темже Духом: иному же дарования изцелений… другому же разсуждения духовом… (1 Кор. 12, 8-10). Потом, окончив исчисление духовных дарований, (апостол) присовокупил: вся же сия действует един и тойже Дух. Итак, рассуждение не есть земной или малый, но величайший дар Божией благодати, которому если инок не последует всею силою со тщанием и не навыкнет рассуждению твердым помыслом входящих в него духов, то по необходимости придется ему, как заблудшемуся в ночи, впадать не только в ямы лютейшего зла, но и претыкаться на прямых путях и ровных местах»76. И далее… А святой Иоанн Лествичник определяет рассуждение так: «Рассуждение есть совесть неоскверненная и чистое чувство. Оно находится в одних только чистых сердцем, телом и устами»77. Сей-то высокий дар сообщил Господь и блаженному старцу Макарию на пользу общую. При помощи сего-то дара каждому из приходивших к нему на откровение своей совести иноков и мирян подавал он приличное немочи врачевство, предлагая всем просившим у него духовные советы и наставления правые и истинные, по учению святых и богоносных отцов наших.

Наконец, всем и каждому видно было, что сообщены были от Господа старцу Макарию и дарования исцелений и прозрения будущего и вообще сокровенного. Каковые дары, по замечанию Вышенского Затворника епископа Феофана78, суть дары апостольские, выше коих на земле уже ничего нет. Примеры же этих высоких дарований читатели увидят далее в своем месте.

Таким образом, описываемый старец, по замечанию вышеупомянутого игумена Марка, по духовной зрелости своей вполне соответствовал унаследованному им от предместника своего, старца Леонида, проходимому им высокому служению, был аввою в полном и истинном смысле этого слова. Его смиренное слово хотя и не всегда было красноречиво, тем не менее оно было слово сильное, властное и действенное, так что невольно покоряло сердца всех искренно желавших и искавших духовного преуспеяния и спасения. Пред ним невольно преклонялись все благорассудительные от мала до велика.

Еще при жизни старца Леонида, как было сказано, все относившиеся к нему привыкли смотреть на отца Макария как на его духовного друга и сотаинника, хотя по смирению сей последний и вчинял себя в число учеников его; привыкли получать письма, писанные рукою отца Макария и скрепленные общей подписью обоих старцев в знак полного их единодушия и единомыслия. Все относившиеся к старцу Леониду были в то же время духовными детьми и отца Макария как духовника обители. Наконец, во время предсмертной своей болезни, продолжавшейся с лишком пять месяцев, старец Леонид всем пользовавшимся его духовными советами, иночествующим и мирянам, прямо указал на отца Макария как на своего преемника по старчеству. И потому все относившиеся к старцу Леониду после его кончины, нимало не колеблясь, стали обращаться за духовными советами к отцу Макарию и, видя в нем те же духовные дарования, а главное — ту же отеческую любовь, сердобольное участие в их духовных нуждах, умение радоваться с радующимися и плакать с плачущими, скорое решение недоумений и искусство во врачевании душевных недугов, с радостью сообщали о сем другим своим знакомым. И потому слава о старце Макарии быстро разносилась по всем концам Руси православной и привлекала к нему множество желавших пользоваться от него мудрыми советами устно и письменно.

Глава 7

Природные способности старца Макария, его разумная внешняя обстановка, наружный вид, келья и порядок ежедневных занятий

Как при изучении внешних наук успешнее усваивается внешнее образование и многознание людьми даровитыми, так и при изучении науки наук — жизни духовной — замечается тот же порядок, конечно при благом произволении и усердии подвизающихся79. Так, можно думать, и приобретению боголюбезных качеств души и высоких духовных дарований старца Макария много способствовали его природные способности, направляемые при его тщании Промыслом Божиим к благой цели.

Старец от природы имел ум светлый и любознательный. Как окончивший школьное свое воспитание в приходском училище и поступивший на гражданскую службу в уездное казначейство с четырнадцатилетнего возраста, он, очевидно, не был достаточно обучен внешним наукам, но по поступлении в святую обитель — это училище жизни духовной — деланием заповедей Христовых со всегда присущим ему глубоким смирением и прилежным чтением Божественных и отеческих писаний и житий святых угодников Божиих скоро достиг высокого совершенства жизни духовной. Так что, думается, если бы пришлось ему долго заниматься изучением светских наук, он много бы потерял дорогого времени, употребленного им для достижения главной своей цели — спасения души. По долгом труде Господь просветил ум смиренного подвижника к ведению всех Божественных писаний, так что на нем можно видеть исполнение слов святого Исаака Сирина: «Смиренномудрым открываются таинства»80. Память у старца Макария была изумительная и, очевидно, промыслительно дарованная ему для вспоможения в деле служения ближним. Сказывали его современники монахи, что когда он предлагал какому-либо брату для пользы его душевной прочитать какое-либо место из творений святых отцов, то указывал по памяти даже страницу книги, где можно было отыскать это место. Еще: если кто раз был у него на исповеди или откровении, то он долго помнил все главные касавшиеся его обстоятельства. Можно себе представить радость какой-либо бедной старушки, которая после многих лет первого личного свидания со старцем, придя к нему в другой только раз в своей жизни, бывала встречаема от него приветствием вроде следующего: «А, здравствуй, Дарья! Что детки? Здоровы ли? Как Иринушка твоя поживает? Ведь она, кажется, у тебя уж года три будет как отдана замуж?..» И вот, изумленная таким неожиданным вниманием и памятованием о ней святого отца, старушка уже и забыла вполовину то горе, которое привело ее в обитель, а вместе исчезла и робость, с которой она шла к старцу, раздумывая: «Как-то я, грешница, покажусь ему, как расскажу ему — что есть на душе?» И легко и свободно изливает она перед ним свою душу, черпая в то же время утешение в словах благоглаголивых его уст.

До самой своей кончины старец сохранил врожденную живость характера, делавшую его крайне подвижным и на всякое благое дело скоро уготованным. Живость эта проявлялась во всех его действиях, в чтении, разговоре, походке, во всех его занятиях и даже в некоторых телодвижениях. Самое упомянутое выше косноязычие было следствием быстрого выговора слов, отчего язык у него был перебит81. По той же живости характера он не любил и в других медлительности и вялости, долгих сборов и т. п. Так, например, если кому случалось ехать с ним в дорогу, надобно было собраться спешно или заранее, потому что, едва лишь поданы бывали лошади, он уже готов был к отъезду и шел садиться. В делах послушания также любил, чтобы все братиями делалось скоро или, вернее сказать, с усердием и тщанием, ибо что делается усердно и тщательно, то бывает и споро, и скоро. Небрежности же не мог терпеть даже в маловажных делах. Например, если кто, взяв в руки книгу, вследствие торопливости или просто без внимания положит ее нижней стороной вверх, увидев это, старец не преминет заметить: «Ты положил книгу небрежно — это нехорошо» — и сам поправит ее.

Имея ум, осененный благодатью Божией и проникнутый смирением, старец располагал и всей внешней обстановкой своей разумно. Во всех телесных деланиях держался среднего, непадательного, так называемого святыми отцами царского пути, удаляясь всемерно крайностей, которые они же называют бесовскими. Так, относительно употребления пищи следуя совету святого Иоанна Лествичника, а вместе и прикрывая воздержание свое смирением, он вкушал в определенное время понемногу от всего предлагавшегося, не запрещенного монахам; в мере же, как можно было заметить, держался правила святых отцов — вставать из-за стола с чувством неполного удовлетворения голода. Но кто пожелал бы узнать, сколько старец скушал пищи за один раз, тот, взглянув, например, на оставшийся после обеда на его приборе хлеб, мог бы удостовериться, что он не съел и одной трети обыкновенной порции оного, полагаемой к трапезе каждому брату, состоящей из ломтя хлеба средней величины. То же можно сказать и о прочей пище, было ли то в братской трапезе, в чьем-либо доме или в своей келье. Нелишне заметить, что оставшийся на старцевом приборе хлеб трапезные монахи всегда сберегали и потом раздавали понемногу почитателям батюшки отца Макария на благословение. Принимая по вечерам приходивших к нему на откровение помыслов скитских и монастырских братий, старец не всегда имел возможность участвовать своевременно в общей братской трапезе. Тогда келейники приносили ему в келью обычной трапезной пищи — щей и каши в двух небольших глиняных горшочках, которые и ставили до времени в печь, чтобы пища не остыла. Окончив же прием братий, продолжавшийся час и более, утомленный старец подкреплялся разогретой пищей запросто из тех же самых горшочков.

Таков был вообще у старца Макария порядок в отношении употребления пищи. Готовясь же к причащению Святых Христовых Таин, он усугублял пост, употребляя пищу без масла, а иногда ограничиваясь и сухоядением. Так же и в посты, в особенности в Великий, и преимущественно в первую и Страстную седмицы, он постился иногда до изнеможения сил телесных. Вместо чая пил раз в день после вечерни одну или, может быть, две чашки настоянной укропом горячей воды и довольствовался суровой скитской трапезной пищей в самом умеренном количестве, почему в одном письме к племянницам и жаловался полушутя, что «кормят плохо»82.

Одежда старца Макария была простая и самая скромная. В келье ходил он обычно в белом холщовом или канифасовом83, иногда с заплатами, балахоне, который сменял не часто и который потому временем был довольно заношен; на голове имел черную вязаную шапочку; для молитвенных келейных правил употреблял короткую мантию; для чтения и письма надевал очки в стальной оправе старой формы. В храм Божий ходил, как и прочие монахи, по заведенному в Оптиной пустыни порядку — в простой мухояровой84 мантии. Выходя куда-либо из своей кельи, старец надевал летом сверх легкого коленкорового черного подрясника тоже мухояровую черную ряску, на ногах имея башмаки; калош ни зимой, ни летом не носил. Зимой поверх рясы надевал весьма поношенную, крытую темнозеленым драдедамом85 легкую шубку, опираясь при этом на старческий посох или костыль, с четками в руках, из которых любимыми были у него коралловые, подаренные ему в бытность его в 1852 году в Москве досточтимым старцем — митрополитом Филаретом86.

Наружный вид старца Макария был чрезвычайно привлекательный. Волосы на голове и бороде имел он недлинные и седые, бороду окладистую. Руки его отличались мягкостию и гибкостию, как и весь его стан — стройностью. Лицо белое и чистое, ничем, впрочем, с первого взгляда не поражающее и по недостатку в глазах несколько неправильное, даже, по обыкновенным понятиям о красоте физической, вовсе некрасивое, притом с печатью постоянного самоуглубления, следовательно, на вид более строгое, чем ласковое. Но такова сила благодати Божией, что лицо это, служа зеркалом чистой, смиренной и любвеобильной души старца, сияло какой-то неземной красотой, отражая в себе то или другое из свойств внутреннего человека — плодов Духа, исчисленных апостолом (ср.: Гал. 5, 22–23). Взор тих, слово смиренно и чуждо дерзновения. Вообще в нем было редкое соединение ума и детской простоты, величия и вместе тихости и смирения, делавших его доступным для всех и каждого.

По званию скитоначальника старец занимал корпус кельи, расположенный по левую сторону Святых скитских врат при входе в скит извне, в котором всегда помещались скитские начальники (исключая только одного, бывшего начальником, — старца Иосифа (Литовкина, † 1911)87). Корпусок этот, как и прочие скитские корпуса, небольшой, с 1858 года извне обложен кирпичом, выбелен и покрыт железом, а внутри разделен теплым коридором на две половины. Южную половину занимал сам старец, а северную — два его келейника88.

Половина, которую занимал старец, состояла из двух комнат — обе с передними и с выходами в коридор. Первая передняя вела в приемную комнату, стены которой, кроме юго-восточного угла, занятого святыми иконами, были обвешаны видами русских иноческих обителей и портретами известнейших наших архипастырей и мужей, просиявших подвигами благочестия. На западной стороне над диваном находились живописные портреты преосвященных: Астраханского Никифора (Феотоки), Пензенского Иннокентия, Черниговского Лазаря (Барановича); литографированные изображения: Александрийского патриарха Иерофея и Всероссийского — Никона; высокопреосвященных митрополитов: Филарета Московского89, Филарета Киевского90, Никанора, Григория и Исидора Новгородских и Санкт-Петербургских; архиепископов Воронежских Антония и Игнатия; епископов: Белгородского Иоасафа (Горленко) (ныне прославленного Святой Церковью) и Калужского — Григория II. Кроме того на других стенах кельи были еще портреты известных своей высокой жизнью старцев: Илариона (Нефедьевича, вернее — Мефодиевича)91, подвизавшегося в посте и молитве в селе Троекурове Лебедянского уезда Тамбовской губернии более тридцати лет при церкви святого Димитрия Солунского; Иоанна, Затворника Сезеновского, той же губернии и уезда; Серафима, старца Саровского (ныне прославленного Святой Церковью угодника Божия); Киево-Печерской лавры иеросхимонаха Парфения, духовника высокопреосвященного Филарета, митрополита Киевского; архимандрита Макария (Глухарева)92, бывшего алтайского миссионера, а потом настоятеля Болховского Оптина монастыря, скончавшегося в 1847 году; основателя Белобережской пустыни схимонаха Симеона; игумена Валаамского монастыря отца Назария; саровского иеромонаха Илариона; Задонского затворника Георгия (Машурина); оптинского старца иеросхимонаха Иоанна, известного своими сочинениями против раскольников; оптинского старца иеросхимонаха Леонида; саровского схимонаха Марка; задонского схимонаха Митрофана. И еще портреты мирских особ: Ивана Васильевича Киреевского, лежащего в гробу, и Ивана Акимовича Мальцова.

Рядом с этой приемной комнатой, которая служила старцу для принятия главным образом почетных гостей, была собственно так называемая келья старца, в которой он провел двадцать лет своей сокровенной со Христом в Боге жизни. Это небольшая продолговатая комнатка, шесть аршин93 длиной и четыре с половиной шириной, с одним окном на юг — на дорожку, идущую от Святых скитских врат к Предтеченской церкви. Перед окном, занавешенным зеленой шторкой, стоял простой деревянный стол, окрашенный белой масляной краской и обитый старой клеенкой. В боковых ящиках его внизу хранились письма и письменные принадлежности, также образки, крестики, четки и пояски для раздачи посетителям. На столе стоял письменный прибор: на деревянном поддоне простая стеклянная чернильница и деревянная песочница, выточенная руками самого старца. Против прибора на середине стола поверх других бумаг всегда лежало начатое письмо. По сторонам его — кучи писем, разделенные на требующие скорейшего ответа и терпящие отсрочку, читанные и по недосугу еще не читанные. Ближе к окну — вновь полученные духовные журналы или какая-либо вновь полученная книга, которые просматривались старцем урывками и большей частью взамен послеобеденного отдыха, и, наконец, одна или две из книг святоотеческих, в чтении которых, как замечено выше, старец полагал свою жизнь и дыхание. У письменного стола стояло кресло, обитое зеленым драдедамом, с овальной спинкой. На кресле лежала небольшая шитая подушка. Внизу под столом стоял медный подсвечник с жестяным зеленым зонтом.

Юго-восточный угол сей комнаты, как и в приемной, и большая часть южной стены над окном убраны были святыми иконами. В числе их была особенно чтимая старцем Макарием Владимирская икона Божией Матери, пред которой теплилась неугасимая лампада94. Около нее — различные иконы: Богородичные и святых угодников Божиих, которые присылали старцу из разных обителей русских и святых мест восточных, иконы разной величины, окладные и без окладов, писанные на досках, на стекле, на финифти и перламутровые; кресты также разной величины, деревянные, живописные, резные из кипариса, перламутра, единороговой и слоновой кости; некоторые из них со святыми мощами. Под иконами в том же углу деревянный угольник. Против угольника, на особом аналойчике для чтения обычных келейных правил, лежала Следованная Псалтирь; по сторонам — Евангелие и Апостол, Канонник Богородичный киевского издания, в коем находятся одни дневные Богородичные каноны всех восьми гласов, исповедная книжица. Вдоль западной стены изголовьем к окну стояла узкая деревянная кроватка, на которой старец давал краткий отдых своему утружденному телу. Над изголовьем — распятие, выше него — образ Спасителя, вземшаго на рамо погибшее овча95. Западная стена над кроваткой убрана была портретами. В средине — два живописных изображения: оптинского настоятеля архимандрита Моисея и брата его по плоти и по духу игумена Антония. Вокруг них фотографические портреты некоторых из учеников старца Макария и живописный — давно скончавшегося отца протоиерея Феодора Александровича Голубинского, профессора Московской академии, принимавшего в свое время, как ниже будет сказано, участие в издании Оптиной пустынью святоотеческих книг. Над дверью, на северной стороне, ряд живописных портретов нескольких приснопамятных и близких сердцу старца мужей: святителя Тихона Задонского, в настоящее время прославленного Святой Церковью угодника Божия; схимонаха Симеона, основателя Белобережской пустыни; Московского Новоспасского монастыря иеромонаха Филарета; Площанской пустыни схимонаха Афанасия (Захарова), бывшего старцем описываемого здесь старца Макария; Площанской пустыни иеросхимонаха Иосифа; схимонаха Феодора, ученика старца Паисия Величковского; оптинского старца иеромонаха Леонида (в схиме Льва), ученика упомянутого схимонаха Феодора; и оптинского скита столетнего старца монаха Илариона96.

Вот та тесная келья, в которой возносил старец Макарий свои молитвы ко Господу, в которой в течение многих лет начертано им множество душеполезных писем в разрешение многоразличных духовных нужд, где ежедневно с утра и до вечера открывались от многих сердец помышления их, разрешались сомнения, упразднялись недоумения, священнодействовалось Таинство Покаяния, проливались обильно спасительные слезы умиления и раскаяния в содеянных беззакониях, слагались обеты к исправлению жизни; откуда входившие печальными выходили радующимися, скорбящие — утешенными, отчаянные — воздвигнутыми к покаянию в надежде спасения, самонадеянные — смирившимися. Но говоря о пользе, которую получали от старца приходившие к нему, — что было у всех на виду, — мы не можем подробно описать те сокровенные труды и болезни, которые подъял смиренный подвижник, ревнуя о своем духовном преуспеянии. Можно только полагать, что он, непрестанно содержа в памяти имя Божие, все более и более прилеплялся к Господу верой, надеждой и любовью, горящей в сердце, ища и толцая смирением, постом и непрестанной молитвой со слезами во всякое время. Благодатью Божией он и обрел в сердце своем, по слову Господню, источник воды живой, от которой пия утолял жажду свою до сытости, подавая в то же время независтно и всем искавшим оную.

Теперь скажем о порядке ежедневных занятий старца батюшки Макария. Каждый день вставал он на утреннее правило по звону к утрене монастырского колокола, то есть около двух часов утра. А если с вечера дольше обыкновенного просиживал за письмами или чувствовал себя нездоровым (ибо с детства страдал бессонницей), то не позже трех часов. Сам выходил в коридор и будил на правило своих келейников. Утреннее правило его состояло из чтения утренних молитв, двенадцати избранных псалмов, первого часа, дневного Богородичного канона по гласу недели и акафиста Божией Матери; причем сам пел ирмосы. Затем келейники расходились по своим кельям, а старец оставался один с Богом. В шесть часов, когда обыкновенно в монастыре начинается ранняя обедня, старец опять призывал келейников для чтения богослужебных часов с изобразительными.

После сего он выпивал чашку или две (и никогда более трех) чая и принимался писать письмо к кому-нибудь или читать отеческую книгу. С этого времени начинался старцем прием общий для всех имевших до него какую-либо нужду, духовную или вещественную. Вот окончилась в монастыре ранняя обедня, и начинает время от времени раздаваться звон привратного колокольчика. Хибарки при Старцевой келье для принятия женского пола поначалу еще не было. «Батюшка! — докладывает келейник. — Там у ворот болховские женщины идут в обратный путь и желают принять ваше благословение. Да вот дали два пузырька: одна просит маслица, а другая — святой водицы». Старец оставляет только что начатое письмо, выходит к воротам, преподает благословение отходящим, оделяет их на дорогу знаками своего отеческого внимания: крестиками, образками, поясками… Едва успел он возвратиться в келью, как опять раздается звонок: «Батюшка! Монахиня N. монастыря совсем готова к отъезду, ожидает только ответных писем, которые Вы хотели послать с нею». Письма готовятся, запечатываются, и старец сам выходит к воротам вручить письма; дает вместе с тем отъезжающей просфору, несколько порций скитского хлеба… Возвратившись, старец опять пишет письмо или читает книгу, отрываясь непрестанно для беседы с приходящими братиями. Опять зовут на крыльцо: «Какой-то больной Христом Богом заклинает выйти к нему, хоть на минутку, — приплелся за несколько сот верст принять благословение…» — и т. д. Выходы эти старца на крыльцо и далее к воротам бывали не только летом, но и в зимнее время. Старец наскоро, легко одевшись и в башмаках на босу ногу, выходил к посетителям. В это время в его башмаки иногда засыпался снег. И он спокойно при удобном случае тут же скидал их с ног и снег вытряхал. При слабости сил телесных старец, как передавали скитские монахи-старожилы, простуды не боялся.

Около одиннадцати часов дня, по окончании в монастыре поздней обедни, когда в скиту по обыкновению ударяли в колокол к трапезе, старец вместе с другими скитянами шел на обед. После трапезы он запирался в своей келье на полчаса или много на час. И это было единственное, в течение целого дня, свободное у него время для отдыха, ничем не развлекаемого чтения, письма, мысли… Но лишь только скрипнет, бывало, дверь, старец немедленно выходил из своего затвора или спрашивал: «Кто там?» И снова начиналась та же деятельность. Спустя час или два ходил он, изредка по немощи и ездил, в гостиницу, где его ждали многие десятки, а по великим праздникам и постам и целые сотни народа всех сословий, обоих полов и всех возрастов из разных городов и селений со своими нуждами духовными и житейскими.

Возвратившись из гостиницы, старец вместо отдыха слушал краткое молитвенное правило, которое прочитывали келейники его. Оно состояло из девятого часа, кафизм с молитвами и канона святому Ангелу Хранителю. Потом до вечерней трапезы, а иногда и во время оной принимал он монастырских братий, приходивших к нему для ежедневного откровения помыслов, а также и некоторых скитских, не успевших побывать у него днем. Окончив прием братий и подкрепившись скудной пищей, старец слушал вечернее правило, на которое, кроме его келейников, приходили еще один или два ближайших к нему ученика. Правило его состояло из малого повечерия, молитв на сон грядущим, двух глав из апостольских Посланий и одной главы Евангелия. Прочитывался затем конец вечерних молитв, начиная с молитвы «Владыко Человеколюбче, неужели мне одр сей гроб будет…», «Ослаби, остави…», «Ненавидящих и обидящих нас прости, Господи…», «Исповедаю Тебе, Господу Богу моему…» (краткое исповедание грехов перед Богом), и отпуст. После этого ученики старца, участвовавшие с ним в отправлении правила, получив от него благословение, расходились по своим кельям, а старец оставался один на краткий отдых, предварявшийся молитвенным подвигом. И когда, бывало, огни в скитских кельях давно уже погасли, окно его кельи еще освещалось светом свечи, горевшей на его письменном столе или рядом с его кроваткой. Но вот наконец погасал и этот свет. Оставалось только слабое мерцание неугасимой лампады перед святой иконой Той, Которая именуется Неусыпающею в молитвах Предстательницей и Ходатаицей перед Сыном Своим и Господом за весь род христианский.

Глава 8

Внешнее устройство оптинского скита и церковный порядок при старце Макарии

Старец Макарий поставлен был начальником скита, когда сей последний вступил уже в восемнадцатое лето своего существования. Постройка в нем была та же самая, которая заведена была первоначально, при основании его в 1821 году. Но старанием старца в течение двадцати лет его в скиту пребывания при помощи благотворителей скит не только был обеспечен в необходимом содержании, но и помогал настоятелю в содержании монастыря, так как благотворители эти, пользуясь наставлениями старца, не преувеличивая можно сказать, считали за счастье для себя показать свою любовь и усердие к нему и к месту его пребывания чем могли. По заведенному в начале основания скита правилу все, что в продолжение года оставалось у скитоначальника, за расходами на содержание скитского братства, отдавалось в распоряжение настоятеля монастыря. А приношений старцу Макарию от благотворителей было так много, что он имел возможность ежегодно доставлять в монастырскую рухлядную97 разных материалов — сукна простого, мухояра, холстины и прочего — в половинном количестве годового монастырского запаса.

Предметом же особенного попечения скитоначальника и старца Макария была скитская церковь во имя святого Иоанна, Пророка и Предтечи Господня, стоящая среди келий как бы в знамение того, что она назначена соединять живущих в скиту в единство веры, любви и молитвы. Безошибочно можно сказать, что каждое украшение в этом храме Божием занимало то, а не иное место по особой мысли старца и его личному указанию. Потому-то она с первого же взгляда всегда привлекала и привлекает внимание посетителей соединением благолепия с простотой. Впоследствии, по прошествии полстолетия после кончины старца Макария, последовали в этом скитском храме некоторые изменения; но стенная живопись почти вся осталась та же, и общий вид Предтеченского храма почти все тот же.

Большая часть церковных украшений в Предтеченском храме была плодом усердия преданных старцу Макарию особ. Таковы, например, бронзовая с хрустальным набором люстра, освещаемая в нарочитые праздники по палестинскому обычаю не свечами, а елеем в лампадах, расположенных в два ряда; спускная хрустальная же лампада в форме свечи пред цельбоносной иконой Знамения Божией Матери, что над Царскими вратами (давно, впрочем, замененная обыкновенной лампадой). Над Царскими же вратами помещена была икона, изображающая лежащую на блюде усеченную главу святого Иоанна, Предтечи Господня, прекрасной работы итальянской школы, в венце и окладе на полях сребропозлащенных. Икона эта по случаю вновь устроенных Царских врат перенесена в придельную церковь во имя преподобного Макария Египетского, духовного патрона старца Макария. Бисерные чехлы на поставные свечи в поликандилах98 (давно замененных подсвечниками) перед местными иконами. Венки из искусственных цветов, возложенные на венцы местных икон. Наборные финифтяные иконы в рамах в виде параллелограмма, в которые вставлены: в одной — круглый небольшой киот с частицами святых мощей разных угодников Божиих, пожертвованный временно проживавшим в Оптиной пустыни отставным штаб-ротмистром С. К. Нарышкиным из его наследственной, по бывшему родству с царствующим домом, святыни; в другой раме — сребропозлащенный крест, тоже со святыми мощами. Рамы эти находились на северной и южной сторонах храма за клиросами, а в настоящее время хранятся в ризнице. На месте же их поставлены большие иконы в приличных киотах: с южной стороны — икона Божией Матери «Скоропослушница», а с северной — святого великомученика и целителя Пантелеймона. Последняя взята из кельи старца Амвросия после его кончины. В алтаре на горнем месте поставлена в киоте большая Тихвинская икона Божией Матери в богатой сребропозлащенной ризе, напоминающая об усердии к скитской церкви первого великого оптинского старца, иеромонаха Леонида, в схиме Льва, а по сторонам, соразмерно ее величине, размещены так называемые штилистовые образа99. Перед этими иконами во время праздничных служб возжигаются особые свечи, что, усиливая вместе с запрестольным трехсвечником освещение алтаря, приятно действует на зрение и чувство. За стеклом в киоте запрестольного образа Божией Матери хранились и хранятся в особом серебряном ковчежце мощи святых новых преподобномучеников Афонских — Игнатия, Акакия и Иоанна. На престоле, с правой стороны ковчега, водруженный в подставу украшенный разноцветными камнями крест с частицами разных святых мощей — дар скиту бывшего отца наместника Свято-Троицкой лавры архимандрита Антония100, о чем будет сказано дальше, а с левой стороны — небольшое, в сребропозлащенном окладе, Евангелие с изображением посередине «Моления о Чаше» — дар тульского предводителя дворянства Феодора Захаровича Ключарева, скончавшегося в скиту схимником. Обе святыни под стеклянными выпуклыми футлярами. В задней же, так называемой домовой, части храма101 на восточной стене устроен был особый иконостас, составленный, по мысли старца Макария, из нескольких рядов икон, между которыми были иконы работы скитских братий-живописцев, а иные присланы были посторонними лицами. Иконостас этот усердием благотворителей в семидесятых годах XIX века заменен новым, а прежние иконы — какие хранятся в ризнице, а какие поставлены в скитской трапезе.

В последние годы старца Макария описываемая скитская церковь преобразилась совершенно, и тоже благодаря его попечению. Весь иконостас вызолочен был вновь, причем позлащены и колонны, его украшавшие. Потолок и стены как в алтаре, так и в церкви вновь были расписаны по мысли старца. На это Господь, видимо благоволивший ко всем его начинаниям, послал совершенно неожиданно знающего и усердного исполнителя102.

[74] Собрание писем старца Макария. Ч. 3. Письма 103, 106, 135 и 155. — Примеч. авт.

[75] Одному (церк. — слав.).

[76] Славянское Добротолюбие. Ч. IV — Примеч. авт.

[77] Лествица. Слово 26. Главы 4 и 2. — Примеч. авт.

[78] Святитель Феофан Затворник († 1894). Память 6/19 января; 10/23 января; 16/29 июня.

[79] Великие оптинские старцы-подвижники: архимандрит схимонах Моисей (Путилов), родной его брат схиигумен Антоний, иеросхимонахи Лев, описываемый Макарий и Амвросий — все были умы недюжинные, хотя почти все — не получившие достаточного школьного образования. — Примеч. авт.

[80] Святой Исаак Сирин. Слова 56 и 66. — Примеч. авт.

[81] Автор поясняет, что дефект речи старца связан с быстрым произношением слов.

[82] В скиту такой порядок: в понедельник, вторник и четверг первой недели Великого поста вареная пища для братий не поставляется в трапезе, а вместо этого после великопостных часов, которые оканчиваются часа в два пополудни, братия закусывают кому что угодно: хлеб, квас, огурцы, соленые грибы и, может быть, еще что, только не вареное. Ужин вообще не полагается; а вместо этого братия после вечерни кушают наподобие чая какую-либо травку, например душицу, шалфей или большей частью мяту с медом, а некоторые слабосильные при этом чего-либо невареного понемногу и закусывают. На Страстной неделе после продолжительной службы с чтением Евангелий, часа в два пополудни, по причине положенных в эти дни литургий, полагается обед, который в первые три дня седмицы состоит только из двух блюд: щей и проховой (рассыпчатой. — Примеч. ред.) гречневой кашки с прибавлением малого количества картофеля, и все это непременно без масла. Ужин, как и на первой неделе поста, не полагается. В Великий пяток трапезы не бывает, но немощные вечером довольствуются сухоядением. — Примеч. авт.

[83] Канифас — легкая плотная хлопчатобумажная ткань с рельефным тканым рисунком.

[84] Мухояр — здесь: хлопчатобумажная ткань, могла быть с примесью шерсти.

[85] Драдедам — один из видов легкого сукна, шерстяная ткань полотняного переплетения с ворсом.

[86] Святитель Филарет, митрополит Московский († 1867). Память 16 ноября / 2 декабря.

[87] Преподобный Иосиф, старец Оптинский. Память 9/22 мая.

[88] Летом 1910 года этот начальнический корпус при скитоначальнике игумене Варсонофии немного увеличен пристройкой с северной стороны. — Примеч. авт.

[89] Кроме того еще были один портрет этого владыки акварельный, а другой — живописный в миниатюре. Последний постоянно находился у старца на письменном столе. — Примеч. авт.

[90] Святитель Филарет (Амфитеатров; † 1857), митрополит Киевский. Память 21 декабря / 3 января. В 1819–1825 годах — правящий архиерей Калужской и Боровской епархии. Основатель Иоанно-Предтеченского скита Оптиной пустыни.

[91] Старец этот окончил свою подвижническую жизнь в 1853 году 5 ноября в глубокой старости. — Примеч. авт.

[92] Преподобный Макарий Алтайский. Память 18/31 мая.

[93] Аршин — русская мера длины, равен 0,71 метра.

[94] Эта замечательная местночтимая чудотворная икона, полученная на благословение схимонахом Феодором при выходе его из Молдавского Нямецкого монастыря в Россию от старца Паисия Величковского и перешедшая по кончине отца Феодора по наследству к старцу Леониду и затем к старцу Макарию, взята была у последнего скитским монахом Иоанникием (в схиме Леонидом), родственником схимонаха Феодора, при переходе его из скита в Тихонову пустынь. И хотя отец Иоанникий со временем возвратился на жительство в оптинский скит, но святая икона, по просьбе тихоновского настоятеля игумена Геронтия, оставлена была им в Тихоновой пустыни и поставлена в храм во имя Преображения Господня на видном месте в особом киоте с надписью. — Примеч. авт.

[95] Ср.: Мф. 18, 12–14; Лк. 15, 3–7.

[96] Схимонах Иларион, в монашестве Иоанникий (Родионов; † 1860). В Оптиной подвизался более сорока лет.

[97] Рухлядная, или рухольная, — склад и мастерская для пошива монастырской одежды.

[98] Поставная (или тощая) свеча — напольное поликандило с высоким цилиндрическим основанием большого диаметра, которое обычно нарядно декорируется орнаментальной росписью и т. п. Поликандило (греч. многосвечник) — здесь: светильник, имеющий от семи до двенадцати свечей.

[99] Штилистовый образ — икона, на которой умещалось шесть листков сусального золота размерами 10 х 10 см.

[100] Преподобный Антоний (Медведев; † 1877). Память 6/19 июля в Соборе Радонежских святых.

[101] В то время расположение Предтеченского храма было иное, и придела во имя преподобного Макария еще не было. — Примеч. авт.

[102] В 1899 году этот иконостас заменен новым, несравненно лучшим. Но только святые иконы во всех трех ярусах остались те же. — Примеч. авт.