Житие оптинского старца Макария: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Не стыдился старец Макарий по смирению своему высказывать перед людьми свое как будто малодушие и боязнь силы бесовской. Находился он однажды, как это часто бывало, при старце Леониде, когда сей последний еще был жив. Вот привели к ним обоим бесноватую женщину. Смело и со строгостью подошел к ней отец Леонид. Бесноватая тотчас стала неистово кричать. А старец Макарий как бы из боязни, показывая вид робости и прячась за отца Леонида, говорил: «Боюсь, боюсь!..» Бесноватая же, или, вернее сказать, бес в женщине, услышав это, кричит: «Врешь, врешь! Не боишься! Уж меня-то ты не обманешь!»

По слову святого Исаака Сирина, «несть смиренномудр, точию мирный: а не сый мирен, ниже смиренномудр есть»56. А потому смиренный старец Макарий был мирен всегда и со всеми и никогда и ни на кого не скорбел, хотя бы что и претерпел от кого-либо. С каким, например, смиренным расположением сердца принимал он известие, что кто-либо отзывался о нем с худой стороны! «Слава Богу, — говорил он обычно своим ученикам, — он один только и уразумел обо мне правильно. Это Бог возвестил ему обо мне. Вы же прельщаетесь, считая меня нечто быти. Разве не помните сказанного: Горе, егда добре рекут вам вси человецы (Лк. 6, 26)? И горе тому, чья слава выше дел его! А это духовные щетки, стирающие нашу нечистоту душевную». Или так писал он в письме к своим севским родственницам: «Надобно пожалеть и о монахине Р. И она также находится в подвиге: не победивши страстей, имеет стужение и видит себя обиженною. А в этом я ее хвалю, благодарю и отдаю честь, что она, бывши слепа и очарована, прозрела и увидела меня в таком виде, каков я есмь — грешник. Похвалу, которую она приносила мне, обратила в укоризну и тем хотя мало облегчила тяжесть мою, которою я тяготею, принимая ложную славу и имея имя выше дел моих»57. Словом, как преуспевший в добродетели смирения, он не только не опечаливался, а паче радовался, слыша злословие, поношение и укоризны, и по заповеди Спасителя молился за таковых. Осуждения же кого-либо бегал, как яда змеиного.

Это глубокое смирение старца Макария, как корень и основание всякого добра, привело к нему и весь светозарный собор евангельских добродетелей.

Любовь старца, коею он возлюбил от всей души своей паче всего Господа своего и ближнего своего, как самого себя, была поистине пламенная и деятельная. Она заключала в себе те свойства истинной любви, о которых говорит святой апостол Павел: Любы долготерпит, милосердствует, любы не завидит, любы не превозносится, не гордится, не безчинствует, не ищет своих си, не раздражается, не мыслит зла, не радуется о неправде, радуется же о истине: вся любит, всему веру емлет, вся уповает, вся терпит. Любы николиже отпадает (1 Кор. 13, 4–8).

Исполненный такой любви, старец проливал обильно милость свою прежде всего на всех духовных чад своих, объемля их душой своей и нетесно вмещая в сердце своем. По примеру премилосердого нашего Спасителя и Искупителя, он не отвращался ни от кого, приходившего к нему и просившего милостыни духовной или телесной, и никого не отпускал от себя, не оказав по возможности внимания к его нужде. С какой, например, отеческой любовью в свое время он принял в скит и успокаивал до самой кончины одного брата, который некоторое время, по наущению вражию, злословил его и досаждал ему! Случалось еще, что иной брат в обители чем-либо немоществовал, но по его виду нельзя было считать его больным. Прочие братия обыкновенно говорили старцу: «Какой он больной? Притворяется, не хочет работать, и больше ничего». Но любвеобильный старец в таких случаях отвечал: «Ну, а я не могу не верить»58. Так, любовь всему веру емлет (1 Кор. 13, 7).

Рассказывал о себе оптинский старожил игумен Марк59: «Вскоре по поступлении моем в Оптину я захворал лихорадкой. Болезнь моя продолжалась около двух лет. Больницы в то время в обители не было, и больные из братии лежали в своих кельях. Тогда я вполне убедился, какою великою, истинно отеческою любовию проникнуто было сердце старца батюшки Макария по отношению к братиям скита и монастыря, и в особенности больным. Несмотря на то, что к нему ежедневно приходили во множестве посетители разного пола и сословия, он всегда находил время обойти всех больных братий и каждого из них обласкать, успокоить и утешить».

Тот же игумен Марк сказывал, что, будучи уже иеродиаконом, он стал смущаться помыслами выйти из Оптиной пустыни; но вместе с тем, зная святость старца Макария, опасался лишиться молитвенного его предстательства пред Богом и духовного окормления. И вот однажды он объяснился в этом старцу. Тот ответил: «Если останешься на этом месте и пребудешь тут до смерти, буду ходатайствовать за тебя пред Богом; а если выйдешь куда, сам смотри!» Так отец Марк и остался в Оптиной.

Еще рассказ игумена Марка о том, как был снисходителен старец Макарий к немощным и падшим: «Жил во времена старчествования отца Макария в Оптиной иеромонах Мелхиседек60. Вообще он был весьма исправен, но иногда подвергался страсти винопития. Несмотря на это, старец отечески поддерживал его и покрывал его своею любовию. Случилось даже однажды, что во время подпития отец Мелхиседек впал в неприличный монашескому сану проступок, который мог послужить поводом к раздражению старца. Но вместо угроз и обличений старец сам принес ему чаю и сахару, ободрил его, успокоил и, духовно восстановив, не допустил, таким образом, впасть в уныние и отчаяние. Отец Мелхиседек лично рассказывал мне о сем со слезами».

Старец Макарий хотя по смирению своему не любил выказывать перед другими своих добрых качеств, но письмоводителю его, отцу Андрею Глушкову61, приходилось иногда слышать из уст его такие слова: «Я всех люблю: и птичек люблю, и коровок люблю, и лошадок люблю». Получив однажды жалобу от монастырского эконома, что посланный им на какое-то дело брат62 сильно утомил лошадей скорой ездой, старец сделал строгий выговор виновному, объявив все неприличие для инока ради удовлетворения своей личной прихоти или из тщеславия относиться с жестокостью к бессловесным животным, вопреки Священному Писанию, которое называет блаженными тех, кто милует и скотов. Вообще, подобно бывшему своему старцу Площанской пустыни схимонаху Афанасию, отец Макарий показывал большую сострадательность ко всякой бессловесной твари. Так, в зимнее время, сожалея об остающихся без пищи птичках, старец по своему обыкновению приказывал келейникам сыпать для них ежедневно на приделанную извне к окну его кельи полочку конопляных семян.

И довольное количество синичек, коноплянок и маленьких серых дятлов слеталось пользоваться благодеянием старца. Заметив же, что большие птицы, сойки, стали обижать мелких беззащитных птичек, зараз поедая то, что им стало бы на целый день, старец, пиша нужные письма, сам по временам поднимался со стула, чтобы стуком в окно прогонять хищников. Но видя, что это не помогает, он велел сыпать зерна в банку, из которой мелкие птички легко могли доставать их, влетая в оную, сойкам же стало неудобно обижать их.

Тот же упомянутый здесь письмоводитель старца Глушков сказывал: «Видя однажды, что старец особенно благодушествует, я обратился к нему с такими словами: „Батюшка! Как бы я был счастлив, если бы Господь привел мне быть по смерти хоть в последнем уголке, только в том месте, где Вы будете“. Опустив руки и обернувшись ко мне лицом, старец довольно серьезно посмотрел на меня через очки свои и наконец проговорил: „О! Желаешь? Хорошо!“» Замечательно, что предсмертная болезнь отца Антония (бывшего отца Андрея Глушкова) была схожа, хотя, может быть, несколько, с предсмертной болезнью старца Макария. Так, думается, по закону правды Божией, чтобы наслаждаться в вечной жизни хоть отчасти одинаковыми со старцем Макарием благами, должно было отцу Антонию хотя отчасти потерпеть и одинаковую с ним болезнь.

Продолжим речь о душевных свойствах старца Макария. Он был кроток и долготерпелив. Никогда не был он в смущении и не увлекался страстию гнева, разве только иногда оскорблялся за нарушение заповедей Божиих, памятуя слова царя-пророка: Гневаясь, не согрешайте (Пс. 4, 5). Обличая кого-либо, он запрещал с тихостию, наставлял и поучал с любовию, долготерпел с надеждою исправления согрешающих. Не любил старец похвал, в особенности если слышал, что его считают святым. С такими людьми он строго обращался, показывая даже вид гнева. Так, шел однажды по монастырю монах Серапион63. Но вот останавливает его какой-то странник и начал рассказывать, что он был крепко нездоров, но явившийся ему во сне какой-то старец исцелил его и велел сходить в Оптину пустынь помолиться. На вопрос, какой он видом, странник стал объяснять. В это самое время из-за Владимирской церкви показался старец Макарий, который направлялся из скита к настоятельскому корпусу. Увидев его, странник с радостью воскликнул: «Вот он! Вот этот самый!» И с этими словами хотел было подойти к нему. Но отец Серапион, остановив странника, сам захотел передать старцу рассказ его, желая, со своей стороны, оказать ему честь. Пока речь шла о сильной болезни странника, старец слушал со вниманием. Но лишь дошло дело до чудесного им исцеления, старец переменил свой взор и, не дав рассказчику докончить историю, разразился над ним палочным ударом, не стал более слушать, отвернулся и ушел.

Еще подобный рассказ. Шел однажды старец Макарий по гостиному двору для обычного своего посещения прибывших богомольцев. Случившаяся тут какая-то простая старушка, почитавшая его за святого человека, положила на землю свою палочку, стала на колени и начала на него молиться. Увидев это, старец — этот добрый, ко всем благожелательный и снисходительный старец — грозно схватив палку, несколько раз ударил ею старуху по спине. Та, забыв свою молитву и святость старца, едва уплелась от него. Но после эта же старушка получила от благостного старца вразумление и утешение.

Похвалу для себя старец даже называл клеветой. Так, писал он в Севск своим племянницам: «Я не ожидал от тебя, мать Мелания, такой клеветы, какою ты меня клевещешь. Откуда ты взяла такие оскорбительные и ложные взносить на меня клеветы? Считать меня живоносным источником, точащим не знаю что такое, и последним столпом монашества оставшимся? О, горе мне, грешному! Напротив, не только не столп, но самая немощная, иссохшая от греховного зноя былинка; и не живоносный источник, а греховное блато, источающее смердячую воду. Это я вижу в себе истинно так; и неложно должно бы говорить и мыслить: беззакония моя аз знаю, и грех мой предо мною есть выну (Пс. 50, 5). Как погляжу на прошедшее и на настоящее, только и есть греховное усыпление и нерадение. Нет, суд человеческий несправедлив, а суд Божий истинен. Ежели вы что видите в письмах моих, то сие не мое, но по вере вашей от Бога даруемое вразумление»64.

Был старец Макарий и милостив. Великое милосердие являл он к бедным. Многие бедные и слабые здоровьем монахини почти содержались на его счет. Он помогал им и деньгами, и бельем, и другими необходимыми вещами. Рассказывая о старце Макарии, келейник его, вышеупомянутый отец Иродион, между прочим говорил: «Отец Макарий вел себя иначе, нежели отец Леонид (его предшественник-старец). Последний действовал открыто, на глазах у всех, и не старался скрывать своих добрых благотворительных действий, а отец Макарий скрывал себя. Никогда не подавал он денег или вообще не оказывал помощи при всех, открыто, но делал это всегда уединенно, идя, например, по лесу или еще каким-нибудь способом, глаз на глаз с бедняком». Так, бывший скитский пономарь, монах (впоследствии иеросхимонах) Савватий65 передавал следующее. «Занят я был, — говорил он, — одним делом за скитскими воротами. Около скита в это время стояла какая-то бедная девочка с набранной ею для продажи земляникой. Вдруг выходит из скита батюшка Макарий. Завидев у бедной ягоды, он начинает с нею торговаться: „Что просишь? Что просишь?“ Та говорит: „Гривенчик пожалуйте, батюшка“. Но батюшка, заметив, что неподалеку от него я тут нахожусь, чтобы скрыть свое добродеяние от меня, отвечает: „Дорого, дорого! Пятак, бери пятак! Больше не дам, больше не дам!“ А сам сует ей в руку рубль серебряный».

Незлобие и простота старца были поистине младенческие. Обладая такими боголюбезными качествами и вследствие этого находясь всегда в мирном душевном расположении, старец Макарий желал видеть и поддерживать мир и между присными духовными чадами своими и всячески старался искоренять немирствие, если замечал в ком. Так, например, писал он к своим севским племянницам-монахиням: «Приятно, что теперь мирно между вами. Совсем другая жизнь мирная против смущенной. Для того было и Господне пришествие, чтобы мир даровать нам. Но мы оный погубляем своими страстями, действуя оными противу естества.

И знаем, что должно подвизаться против них, но при случае — все в сторону; и разум помрачается, и сила изнемогает, врагу возмущающу; а помощь Божия не действует за гордость и возношение наше. Потечем, братие и сестры; не будем тратить данного нам времени на приобретение вечного блаженства; доколе будем увлекаться страстьми? Я уже не говорю о телесных потребах и немощи в служении. Это есть немощь телесная, хотя и оная должна нас смирять; но о душевных страстях — гордости, тщеславии, от коих рождаются ярость, злоба, зависть, смущение, неустроение и разорение всякого порядка и благого устроения. Вот каков этот диавольский недуг! Сколько же мы имеем против оного врачевства? Но увы! Туне оставляем и не прилагаем благовременно к язвам нашим»66. Одной посетившей старца Макария монахине, неизвестно только какой и по какому случаю, он сказал: «Да благословит тебя Господь тем миром, которым Он благословил святых Своих апостолов!» «После того, — передавала монахиня, — я ощущала такой невозмутимый мир и такую духовную в сердце сладость, что в продолжение целой недели я не знала, где находилась, — на земле или на небе. Мир этот неземной и после продолжался еще с месяц, но только в меньшей мере»67.

При этих, описанных здесь, главных добродетелях старец Макарий был исполнителем и всех прочих евангельских добродетелей. А укрепляла их и совершенствовала всегда сопутствовавшая им молитва. Она была у старца непрестанная. Восклицания «Боже милостивый!», «Мати Божия!», «Иисусе мой!» и т. п., сопровождаемые вздохами, часто излетали из уст его на правиле келейном, в беседе с посетителями, за письменным столом, на пути, во время отдохновения, даже, как свидетельствовали в свое время келейники его, и во время самого сна, по слову Писания: аз сплю, а сердце мое бдит (Песн. 5, 2). Страдая иногда бессонницей, старец и совсем оставался по ночам без сна или часто просыпался. Причем подмечено было, что, как только пробуждался, он тотчас прибегал к благодарению и прославлению имени Божия, пока снова забывался. И вообще ум его, как делателя умно-сердечной молитвы, всегда соединен был с Богом, от какого делания лицо его цвело духовной радостью и сияло любовью к Богу и ближним.

По временам старец приходил в состояние духовного восторга, особенно при размышлении или в беседе о неизреченных судьбах Промысла Божия, о его великой и присносущной силе и Божестве. Тогда он, если был в келье один, запевал какую-либо из своих любимых церковных песен, как, например, «Покрываяй водами превыспренняя Своя, полагаяй морю предел песок и содержай вся, Тя поет солнце, Тя славит луна, Тебе приносит песнь вся тварь, яко Содетелю и Творцу во веки» (трипеснец в Великий четверг на повечерии, песнь восьмая), или песнь, в которой с особенной силой и вместе краткостью выражено таинство Святой Троицы: «Приидите, людие, Триипостасному Божеству поклонимся…» (славник на Господи воззвах в праздник Пятидесятницы), или один из догматиков, в коих воспевается неизреченное и недоуменное таинство воплощения Сына Божия и послужившая оному таинству чистая Матерь Еммануилова, как, например, «Кто Тебе не ублажит, Пресвятая Дево…», «Царь Небесный…» и прочее. А иногда в летнее время, выйдя из кельи с костылем в руках, несмотря на окружавший его народ, прохаживался по скитским усаженным цветами дорожкам и, переходя от цветка к цветку, погружался в созерцание премудрости Творца, от творений познаваемого, что-то тихо напевая про себя. Также и в то время, когда находило на душу его облако печали или являлось чувство томности в духе, — ибо, как известно, и совершенные в жизни духовной мужи не могут быть всегда в неизменном душевном устроении, — старец любил утешать себя во время сей духовной брани пением церковных песен.

Имел еще старец обыкновение, когда для него можно и удобно, во время Страстной седмицы на утрене петь среди церкви, как заведено в Оптиной пустыни, светилен «Чертог Твой вижду, Спасе мой, украшенный…». И как он пел! Казалось, что слово «вижду» имело в устах его подлинное значение и что пение его выражало то, что в самом деле видели его душевные очи. Старческий голос дрожал от возбуждения чувства духовного, слезы катились по бледным его ланитам; сердца же слушавших проникались умилением. Невольно присутствовавшим в это время в храме Божием почитателям старца могла приходить мысль: «Тебе ли, земной ангел и человек небесный, облеченному в одежду смирения, вопиять ко Господу: одежды не имам, да вниду в онь?» Но сам старец вполне чувствовал свою греховность пред Тем, пред Коим самое небо нечисто (ср.: Иов. 15, 15). Ибо, как сказано, и праведник седмижды в день падает (ср.: Притч. 24, 16). Такие смиренные чувства выражал старец и в письме к своим севским племянницам-монахиням: «13 апреля (1853 года). Нынешнее умиленное пение „Се Жених грядет в полунощи“ и „Чертог твой вижду, Спасе мой, украшенный, и одежды не имам, да вниду в онь“ должно бы смягчить окамененные сердца наши, или, [лучше] сказать, — мое окамененное сердце. Не знаю, что о ком сказать, но свою нищету ясно вижу и хотя единым гласом дерзаю вопить ко Господу: „Просвети одеяние души моея, Светодавче, и спаси мя!“ (светилен). Знаю, чувства утешительные даруются претерпевшим за исполнение заповедей Божиих от людей, от плоти и от бесов и исправльшим сердце свое противлением страстям и достигшим любви. А на испачканной и на изорванной хартии сердца нашего благодать не написует своих законов и не сподобляет утешения. А когда и посетит благодать хотя малою искрою своего действия, то мы не можем сохранить оную в смирении, а требуем огня, попаляющего страсть гордости и тщеславия или предшествующим, или последующим искушением68, — да смиримся и познаем, как немощны наши силы. Я о себе так понимаю, и то отчасти, помрачен сый страстьми. А ежели и вы в себе усмотрите что подобное по сему рассуждению, то постарайтесь об исправлении — каждая себя и друг друга поддерживающе советом и делом, и исполнится на вас: брат от брата помогаемь, яко град тверд и высок (Притч. 18, 19)».

С переходом в оптинский скит старец Макарий отказался от священнослужения, ибо по косноязычию и страдая в то же время занятием духа69 не мог ясно выговаривать возгласы, тем менее произнести целую ектению или должное поминовение на великом входе литургии всех членов императорской фамилии70. Вместо этого он всегда однажды в месяц причащался в алтаре Святых Христовых Таин с глубоким и трогательным умилением. По принятии же Святейших Тела и Крови Господних он, как передавали современные ему монахи, буквально обливался слезами.

Заметим еще, что мужам духовным, украшенным высокими добродетелями, при непрестанной умно-сердечной молитве всегда присуща бывает память смертная с последующими грозными для грешных и отрадными для праведных обстоятельствами. Насколько живо памятовал о смерти старец Макарий, можно видеть из его письма к своему дяде по случаю кончины дядиной матери, а его — старца — бабушки. Вот оно: «Милостивый государь и почтеннейший дядюшка Павел Иоакимович! 20 января (год неизвестен) достигло руки моей письмо, возвестившее грустную весть — кончину почтеннейшей бабушки А. П. Слава милосердому Господу, сподобившему ее переселиться из этой жизни в лета столь преклонные и в белой одежде искреннего раскаяния и исповедания грехов своих, неся на себе печать святого елеосвящения и в себе Христа причащением Его Святых и Животворящих Таин! Благодарю Вас за подробности ее преставления; ибо они единогласно обнадеживают меня в ее вечном благополучии. Благодарю за то, что не сокрыли от меня чувств Вашего горестного сердца; ибо люблю печалиться с опечаленными. Всевозможное сострадание есть непременная обязанность, которою я должен любви Вашей, отыскавшей меня и в сем удаленном, безмолвном и безызвестном уголке. Потеряв человека, даем мы ему настоящую цену, дражайший П. И., может быть, увеличиваем оную. С моим зачатием написывался внутри меня закон разрушения; на каждый вновь образующийся член смерть накладывала свое грозное клеймо, говоря: „Он мой!“

Цепь дней моих есть цепь больших или меньших страданий; каждый новый день моей жизни есть новый шаг, приближающий меня к нетлению. Приходят болезни, и трепещущее сердце вопрошает их: предвестники ли вы только моей кончины, или уже дана вам власть разлучить тело от души разлукою горькою и страшною? Иногда умственное мое око, развлеченное суетою, оставляет созерцание моей печальной участи; но едва встретится какое-либо внезапное скорбное приключение, опять быстро притекает к моему любимому поучению, как младенец к сосцам матерним, — к поучению о смерти; ибо в истинной печали сокрыто истинное утешение и благоразумное памятование смерти расторгает смертные узы!

Ты, Которого неизреченной благости мы создание! Скажи нам: почто жизнь нашу Ты растворил горестями? Неужели Твое милосердие не трогается нашими страданиями? Почто даешь мне бытие и потом восхищаешь оное мучительною смертию?

„Не услаждаюсь Я, — вещает Бог, — твоими болезнями, о человек! Но из семени скорбей твоих и твоих печалей желаю произрастить для тебя плоды вечного и величайшего наслаждения. Не в твоем единственно теле запечатлел Я закон смерти и разрушения — запечатлел оный в каждом предмете сего видимого мира. Я заповедал всему свету вопить тебе, вместе с твоим телом, что жизнь сия не есть жизнь истинная и настоящая, что нет в сем мире ничего постоянного, к которому могло бы привязаться твое сердце любовию непредосудительною. Когда ты не внемлешь грозному гласу всей вселенной, тогда отеческое Мое благоутробие, непрестанно тебе желающее неограниченных благ, заставляет Меня поднять жезл наказания; тогда томлю тебя искушениями, измождаю недугами, угрызаю скорбями, дабы ты, оставив безумие, сделался премудр; оставив тени, за коими гоняешься, припал к стопам истины и вместе к стопам спасения. Моя неизреченная благость и человеколюбие недомысленное заставили Меня восприять плоть. Моим уничижением Я открыл роду человеческому величие Божества (ср.: Ин. 14, 9). Претерпев Крест ради спасения человеческого, кого хочу привлечь к Себе, того сперва поражаю скорбями и стрелами скорбей умерщвляю его сердце к временным сладостям.

Жезл наказания есть знамя любви Моей к человеку. Так, еще прежде уязвлял Я страданиями сердце раба Моего Давида; и когда поток искушений отрешил его от мира, тогда некоторое дивное размышление, некоторые необыкновенные мысли явились в ум его и заняли оный. „Помышлях, — пишет он, — дни первыя и лета вечная помянух и поучахся“71: то есть взглянул на мимошедшие дни моей жизни, и они мне показались мгновенным сном, быстро исчезнувшим явлением, мертвою жизнию; потом воспомянул о вечности, стал сличать ее с краткостию прошедшей моей жизни и, сравнив бесконечное с кратчайшим временным, вывел результат. Какой же результат сей? Убо образом ходит человек, обаче всуе мятется (Пс. 38, 7), то есть сколько человек ни суетится, сколько ни заботится о разных временных приобретениях, однако все сие напрасно, ибо не престает он быть на земле некоторым кратким явлением, гостем, странником. Таковые чувства и размышления удалили его от мира страстей. Он начал поучаться в законе Господнем день и ночь и стремиться к познанию себя и Бога, как жаждущий елень на источники прохладных вод72. Как царь, он имел возможность всех временных наслаждений; но когда вкусил сладости внутренних благ, тогда забыл снести и самый хлеб свой“.

Написал я Вам, любезный дядюшка, мои чувства, если противные светскому разуму, то, по крайней мере, искренние, а искренность может быть утешительною во время печали.

Усопшая родительница Ваша завещала Вам пред кончиною быть добрым христианином. И я Вам этого желаю от всего моего сердца. Тогда смерть потеряет в очах Ваших свой грозный вид и соделается только некоторым приятнейшим переходом от временных скорбей к бесконечному наслаждению. Она принесет Вас в чертоги, в коих обитает теперь, как мы с некоторою достоверностию угадываем, Ваша почтенная родительница. Самая печаль об умерших, озаренная светом истинного разума, истаевает, а на месте оной зачинает прозябать благое упование, утешающее и веселящее душу. Фанатизм стесняет образ мыслей человека; истинная вера дает ему свободу. Сия свобода обнаруживается твердостию человека при всех возможных счастливых и несчастливых случаях. Меч, рассекающий наши оковы, есть очищенный ум, видящий во всяком случае его истинную, сокровенную, таинственную причину. Достигает сей цели всякий, кто устремится к ней рассматриванием своего ничтожества с трепетным прошением Божественного покровительства и помощи.

… За все слава премилосердому Богу, изливающему нам во всяком случае неизреченные блага, ибо Источник благости не может источать из Себя никаких других волн, кроме благостных, не понимая коих человек часто ропщет на Всеблагого. И. М.»73

В своих письмах к севским своим племянницам старец Макарий нередко любомудрствует о скоротечности настоящей жизни и о вечности будущей и Страшном Суде Божием. Так, например, писал он 2 ноября 1854 года: «Время течет нечувствительно; и не видим, как оно летит, измеряемо секундами, минутами, часами, днями и далее; и всякая секунда приближает нас к вечности. Мы, зная это, плохо печемся о том, как предстать и дать отчет нелицеприемному Судии. Чувственность помрачает ум наш. Все наше попечение и помышление о том, чтобы доставить покой телу; а о душе мало радим — страстей не искореняем и даже не противимся им; и оттого лишаемся мира и покоя душевного…»

[56] Святой Исаак Сирин. Слово 89. — Примеч. авт.

[57] Собрание писем старца Макария. Ч. 3. Письмо 65. — Примеч. авт.

[58] Об этом передавал старец иеросхимонах Амвросий. — Примеч. авт.

[59] Отец игумен Марк, достигнув в Оптиной пустыни иеромонашеского сана, был некоторое время настоятелем Мещовского Георгиевского монастыря, а затем возвратился в Оптину пустынь и прожил здесь на покое немалое время. Скончался в 1909 году 18 марта в преклонном возрасте. — Примеч. авт.

[60] Иеромонах Мелхиседек из духовного звания, родился в 1809 году. По окончании курса в Калужской семинарии принял монашество и жил сначала в Мещовском Георгиевском монастыре, был некоторое время учителем духовного училища. В 1842 году вследствие каких-то нарушений указом духовной консистории переведен был под надзор в Оптину пустынь. Всегда он проявлял особенное усердие к подвижничеству, но это усердие, по неведомым судьбам Божиим, многократно растворялось попустительной смиряющей слабостью, подвергавшей его многим стенаниям и воздыханиям, на которые наконец призрел всеблагий Господь и даровал ему остаток дней провести в мире и отойти из этой жизни с благим упованием 22 октября 1870 года, шестидесяти одного года от роду. — Примеч. авт.

[61] Андрей Иванович Глушков († 1866) — малоярославецкий помещик, впоследствии скитский иеродиакон Антоний; по случаю серьезной болезни во второй половине шестидесятых годов XIX века удалился к своим родным в город Малоярославец и там скончался; погребен в Малоярославецком Николаевском монастыре. — Примеч. авт.

[62] Монах Корнилий (Авилов; † 1870). Старец не просто сделал ему выговор, а выгнал в сердцах от себя.

[63] Схимонах Серапион (Болдырев; † 1873).

[64] Собрание писем старца Макария. Ч. 3. Письмо 83. — Примеч. авт.

[65] Иеросхимонах Савватий (Нехорошев; † 1895).

[66] Собрание писем старца Макария. Ч. 3. Письмо 126. — Примеч. авт.

[67] Передавал об этом скитский рясофорный монах — старожил отец Петр Иванов. — Примеч. авт.

[68] В других письмах старец Макарий писал часто повторявшиеся и его преемником старцем Амвросием слова: «Всякому доброму делу или предшествует, или последует искушение». — Примеч. авт.

[69] Затруднением, остановкой дыхания.

[70] В первой половине девятнадцатого столетия как на ектениях великой и сугубой, так и на великом входе святой литургии поминались поименно все члены императорского дома. — Примеч. авт.

[71] Ср.: Пс. 142, 5.

[72] Ср.: Пс. 41, 1.

[73] Собрание писем старца Макария. Письма к мирским особам. Письмо 47. — Примеч. авт.