Запретная любовь: читать начало книги онлайн

Но что было этой ночью? Этот вырванный силой поцелуй, эта подачка любви, с трудом, насильно выпрошенная у женщины мужчиной, ее мужем, от него ей становилось холодно. Вот теперь ее знобило, и это не была та спасительная прохлада, которая приносила покой и наслаждение, которая обнимала ее волнами, нет, это был холод, от которого заболеваешь, мучительный холод.

В эту минуту правда предстала перед ней со всей очевидностью, и она физически ощутила страдания своего тела. Это началось еще в начале ее замужества. Когда этот человек впервые коснулся ее губами, ее передернуло, когда он страстными, жадными поцелуями покрывал ее лицо, глаза, чтобы навсегда отнять у нее наивные мечты о любви, ее юное тело мгновенно отозвалось протестом, нервным ознобом, она почувствовала, что супружеская близость для нее навсегда останется минутами, когда ее будет бросать в дрожь. Эти минуты, несмотря на сознательный выбор, решительный настрой ее души, с каждым разом повергали ее во все большее смятение и разочарование. Когда он обнимал ее, ей хотелось закрыть глаза, не видеть его и себя, ей хотелось, чтобы не было этих бесконечных часов любви. Нет, наоборот, ей хотелось, чтобы вместе с молодостью своего тела она могла отдать ему и трепет своего сердца. Но что-то мешало ей это сделать. Это что-то было таково, что в те минуты, когда она была в его объятиях, ее тело испытывало потребность исчезнуть, раствориться, умереть. Она не могла преодолеть это.

Некоторое время она пыталась не обращать внимание, хотела не видеть страшную правду, которая скрывалась за этой дрожью. Но каждый раз после близости с ним она чувствовала себя растоптанной, будто бы что-то в ее юном теле надломилось, нет, даже не так, словно ощущая увядание сломанного цветка. Она пыталась заставить молчать свое тело и разум. Но эти разрушающие следы от его поцелуев – особенно в уголке губ, – они словно саднили. От его поцелуев в горячечной лихорадке соития, от того, как ее губы отвечали ему, словно подавая нищему милостыню, в ее душе на несколько дней поселялся холод.

Эти мучительные занятия любовью происходили здесь, в этой комнате, поцелуи, которыми они обменивались в других местах, она воспринимала лишь как доказательство искренней дружбы. Но тут, оставаясь с ним наедине, когда нужно было смотреть на него не как на друга, а как на супруга, единственного мужчину, с которым ей придется разделять страсть, ее била дрожь. Она была ему другом, да и в сердце чувствовала к нему глубокое уважение, даже любовь. Но она не могла быть ему женой, отдаваться полностью душой и телом. Она любила его везде, кроме этой комнаты. Когда они вместе гуляли, когда сидели в его кабинете, даже в его спальне, да в его спальне, примыкающей к ее комнате, в Бихтер просыпалось желание ластиться к нему, находиться к нему как можно ближе. Иногда она клала голову ему на плечо, иногда словно ребенок, ложилась ему на колени. Ох, если бы вся супружеская жизнь была ограничена только этим, она смогла бы любить его чистой, безгрешной любовью. Она была бы счастлива. Но от нее ждали большего, не привязанности, а любви и страсти, и, хотя и обвиняла себя в жестокости и немилосердии, она не могла дать этой любви.

И тогда, каждый раз, когда эту любовь, которая не давалась, не могла быть дана добровольно, брали у нее по праву, которое невозможно было опротестовать, ей казалось, что у ее тела, у ее сердца что-то отбирают силой ей хотелось рыдать, вопить, извиваться от мучений. Значит, для нее супружеская жизнь такова. Любовь будет состоять из этого. Всегда, всегда любовь будут брать у нее силой, и сама она не познает настоящей любви. Никогда ее не найдет поцелуй, которому ответит ее душа, в ее жизни не будет ничего, кроме поцелуев, от которых ей холодно, и так будет всегда, всегда, всегда…

Пора это признать. Вот уже год она старательно закрывала глаза, чтобы не видеть эту правду, но лишь еще больше устала от этого и чувствовала себя совершенно разбитой. Да, пора признать, так будет всегда, всегда.

Эта ночь, когда, повернув ключ в межкомнатной двери, в темноте, не двигаясь, она смотрела на мрак, заполняющий эту комнату любви и словно бы окутывающий всю ее в черные одежды, заставила ее произнести эту правду вслух, признать во всей ее очевидности. До этой минуты она знала эту правду, понимала, но не позволяла себе ее произносить. Сегодня ночью она призналась себе в этом. Да, теперь всегда, всегда будет только так. Вот эта темная комната любви… Никаких прозрачных горизонтов, сияющих улыбок, летящих облаков, ничего, ничего этого не будет, даже легкого света, даже бледной масляной лампы. Черная, беспросветно черная ночь. И она до самой смерти будет вздрагивать от страха в этой темноте, ощущая не прохладу, которую дают ласкающие прикосновения, а холод от пугающих прикосновений черных снежинок, словно бы падающих из этой темноты, она похоронит свою жажду любить в большой черной яме, навсегда, навсегда…

Значит, брак, который она так хотела и для осуществления которого было приложено столько усилий, ее супружеская жизнь будет состоять только из тьмы. Теперь все, что казалось преимуществами этого брака – драгоценности, ткани, украшения, переливающиеся радугой над ее девичьей постелью, – все мечты превратились в кучку пепла и, рассыпавшись, исчезли во мраке этой комнаты.

Она села на небольшую скамеечку для ног, которая стояла у кровати, поставила локти на колени и, подперев руками голову, думала. Теперь она перечисляла в уме все отрицательные стороны этого брака, все то, что складывалось из мелочей и, объединяясь в единое целое, давило ей душу тоской; теперь когда она осознала эту правду, когда окончательно пришла к выводу, что несчастлива, она искала доказательства, которые подтвердили бы сделанный ею вывод: ее жизнь погублена.

Прежде всего она подумала об этом доме. Дом принадлежал ей. Она была единственной хозяйкой этой ялы, мимо окон которой когда-то проплывала, лишь догадываясь о ее великолепии. Да, она хозяйка, но казалось, ей не удалось завладеть ялы полностью, чего-то не хватало. Она не могла понять, чего, но всегда чувствовала это. Она понимала, все в этом доме, от его уголков, которые она еще не видела, до вещей, которые еще не успела поменять, от слуг, которые, как она понимала, даже не видя их лиц, не любили ее, до всей женской половины дома, дышало неприязнью и, как можно было судить по некоторым намекам, даже враждебностью по отношению к ней. Словно дух дома избегал ее. Это так напоминало ее отношения с мужем – между этим домом и ее сердцем стоял холод фальшивых поцелуев.

Постепенно она прибрала к рукам почти весь дом. Теперь все ключи были у нее. Она лично контролировала постельные принадлежности, кладовые, где хранились соленья и напитки, все, что хранилось в доме под замком. Она ревниво следила, чтобы никто не смел ничего трогать без ее ведома. Но среди ключей, позвякивающих на связке, крепившейся тонкой цепочкой к ее поясу, не было ключа от души этого дома.

Даже быть мачехой ей стало в тягость. Весь год она боролась за то, чтобы они с Нихаль полюбили друг друга. Она любила Нихаль, но была уверена, что Нихаль никогда не сможет полюбить ее искренне. Она знала: стоит Нихаль разок проанализировать свои чувства и понять, что та любовь, которую она чувствует к Бихтер, навязана ей, что эта женщина – всего лишь мачеха, которую не следует любить, это здание сердечной дружбы, воздвигнутое ценой неимоверных усилий, тут же рухнет и на его месте разверзнется пропасть, которую уже невозможно будет заполнить, да, любое сиюминутное происшествие легко сможет разрушить их отношения. По естественному положению вещей эти два сердца обречены ненавидеть друг друга. Это еще не произошло, может, еще не пробил час, но однажды это непременно произойдет.

На самом деле вот уже некоторое время она замечала, что в Нихаль зреет тайное желание найти повод положить конец этой дружбе, нарушить это состояние мира, которое несомненно ей было неприятно, и объявить открытую войну. Она испугалась – а вдруг сегодня был последний день их дружбы. С утра до вечера Нихаль ни разу сама не обратилась к ней. Если Бихтер совершит малейший промах, с завтрашнего дня начнетсяадская жизнь, придется воевать с этим ребенком. Чтобы не допустить этого, она обязана постоянно сдерживать себя, ей придется, жертвуя собой, глотать все обиды этой тайной войны. Никто не поймет ее самопожертвования, и никто из окружающих не оценит его. Наоборот, ее будут считать ответственной за все незаслуженные придирки, беспричинные рыдания Нихаль, все будут кривить губы и коситься в ее сторону, а у Шакире-ханым снова начнутся головные боли.

Она представила себе Шакире-ханым с повязанным на лоб йемени, которая смотрит на нее исподлобья с немым укором. Потом Шайесте, Несрин, эти девушки, которые неосознанно надеялись всю жизнь прожить в доме без хозяйки и потому имевшие зуб на вторую жену, даже Джемиле, которая всегда убегала, как только ее видела, словно она была страшилищем, – и та была настроена по отношению к ней враждебно. Они прерванными на полуслове предложениями, многозначительными взглядами, молчанием, да и всем своим поведением очертили вокруг Нихаль магический круг, и она никак не могла его прорвать.

Только с Бюлентом они были друзьями. У них была общая черта: оба любили посмеяться. Это объединило их, и они всегда будут дружить. Но эту дружбу всегда будут ставить Бюленту в вину. Ребенок же не может признаться никому в доме, особенно старшей сестре, что любит Бихтер, пусть не как родную мать, но больше, чем мачеху. Потом вместо радостного личика Бюлента перед глазами всплыл другой образ: Бехлюль.

О нем она не думала. И думать не хотела. Действительно, почему она должна о нем думать? Кто он такой в этом доме, всего лишь чужой человек. Когда она подумала о Бехлюле, ей вспомнилась и другая картина. Она видела, как он склонился к Пейкер, готовый вот-вот поцеловать ее, как дрожали его губы, как ему до смерти хотелось впиться страстным поцелуем в шею Пейкер. Затем вспомнила, как он, бросая откровенные взгляды, покачивал Фирдевс-ханым в гамаке.

Ее мысли задержались на этой картине словно в растерянности, не пойти ли им другим путем. Чтобы не сбиваться и не следовать этим путем, она решительно, одним словом, прогнала этот образ.

– Распутник, – сказала она вслух.

Да, такое поведение можно было назвать только распутством. Она рассердилась:

– Если нужно, я и сама ему скажу, разве можно так себя вести. Пейкер замужем. Да, а Фирдевс-ханым?

В голову пришли слова Пейкер. Что она говорила? Она выходила замуж не для того, чтобы изменять мужу. Когда она это говорила, в глазах будто бы был намек. Что она хотела этим сказать? Что другие, например, Бихтер, выходят замуж, чтобы изменять мужу? Нет, этого она не сделает, она никогда не будет похожа на мать. Ох, ее мать! Всю жизнь Бихтер стыдилась ее. Когда она сегодня кокетничала с Бехлюлем, Бихтер так и подмывало сказать ей: «Посмотрите на себя, вы старая женщина, старая, старая, неужели вы не понимаете?» Нет, клялась она себе: она никогда не станет такой, как Фирдевс-ханым.

Когда она клялась себе всем сердцем не походить на свою мать, ей пришло в голову другое. С самого детства все говорили, что Пейкер похожа на отца, а Бихтер пошла в мать. Раз все говорили так в один голос, значит, она действительно похожа на мать, и она боялась этой схожести. Ей всегда казалось, что это внешнее сходство сделает похожими и их жизни, от этой мысли ее бросало в дрожь.

Ей стоило бы походить на отца, как Пейкер… Русые волосы, широковатые плечи, полное тело, короткие и редкие брови, цвет лица скорее желтоватый, чем белый: вот Пейкер… Несомненно, Бихтер красивее. Но в душе она предпочла бы быть менее красивой, но походить на отца. Она очень любила отца, которого совсем не знала, любовь, которую она не могла испытывать к матери, она полностью отдавала памяти об этом умершем человеке и приукрашивала его в воспоминаниях. Из случайно услышанных разговоров, отрывочных фраз она составляла портрет своего отца, потом представляла, какую невыносимо мучительную жизнь он прожил с Фирдевс-ханым, как в жизни этого смиренного честного мужа разразилась катастрофа, и он умер, сраженный ужасным ударом. О, как она любила своего отца! Она завидовала Пейкер, потому что та была похожа на отца.

Она считала, что Пейкер будет счастлива, потому что похожа на отца, а она – Бихтер – будет несчастна из-за брака, который был ошибкой. Конечно, Пейкер счастлива, она любит мужа, у них есть маленький Феридун. Вот она, желанная семейная жизнь! А у нее? Что есть у нее?

Задавая этот вопрос, она сидела, сложив руки, словно ожидая ответа от кленового гарнитура комнаты, погруженной в черноту ночи, от атласных занавесок, от всех этих дорогих вещей. Любить, она хотела любить. В ее жизни было все, кроме любви. Но ведь главное в жизни – любовь: любовь, да, только любовь может сделать ее счастливой. Маленькая, бедная, полупустая комната, железная кровать, простые, холщовые занавески, пара соломенных скамеек, вот и все, что нужно для комнаты любви. Она хотела любить. О боже, как она хотела любить. Ей нужно было сгореть в пламени сумасшедшей любви и стать счастливой. А сейчас в этой богатой комнате она словно заживо погребена в могиле, увенчанной постаментом из черного мрамора. Ей нечем было дышать, она задыхалась, она хотела выбраться из этой могилы, жить, любить.

Она снова вскочила. Теперь она хотела избавиться от этой темноты. Чтобы никто не услышал, она тихонько встала на скамеечку и зажгла светильник, светильник, напоминающий фонарь в древних храмах. Свеча сначала будто не хотела разгораться, потом вдруг маленькая волна света с легким треском задрожала и желтым туманом рассеялась по темной комнате. У фонаря были темно-желтые, зеленые, синие, красные стекла. Слабый свет, приглушенный темными стеклами, превратил комнату в морскую пещеру, залитую лунным сиянием под толщей изумрудной воды. Под этим светом вещи замерли в безмолвном покое, только тонкий прозрачный тюль переливался под лазурными, янтарными, изумрудными тенями, наплывавшими друг от друга. Они словно беззвучный водопад перетекали по стенам, вещам и зеркалу поодаль, в котором отражение Бихтер казалось портретом.

Бихтер словно из черно-белого сна попала в цветной. В туманном свете этой комнаты, напоминающей мир, где обитают волшебные пери[61], там, вдалеке, на исчезающих горизонтах зеленой пещеры, которая с каждым слоем становилась все глубже и глубже, она увидела размытое отражение Бихтер, которое, казалось, приближалось к ней. Та Бихтер в зеркале – белый силуэт женщины на тускло-серебристом фоне, казалось, сейчас выскользнет из шелковой рубашки, воспарит на небеса и станет облаком. Покоряясь какому-то неосознанному желанию, ей захотелось увидеть это тело, дрожащее в шелковой рубашке, обнаженным. Она развязала ленты на плечах, и рубашка скользнула вниз, нерешительно задержавшись на груди, бедрах. Она нервной рукой подхватила длинные черные волосы и завернула их вверх, заколов на макушке, чтобы они не мешали видеть обнаженное тело. Теперь, совершенно нагая, она смотрела на себя.

Она долго разглядывала свое отражение, как картину с обнаженной натурой. Раньше она никогда не видела себя такой, это было что-то новое, словно другая женщина. Значит, вот она какая – Бихтер. Она боялась к ней приблизиться. Не хотела видеть со всей четкостью. Если она еще чуть-чуть приблизится, то подтвердится, что этот образ ее двойник. Она хотела остаться на расстоянии и любить это красивое тело издалека, словно во сне.

Ох! Да, она любила это тело. Сейчас в ее сердце были любовь и восхищение им. Это было ее тело, и она смотрела на него с легкой улыбкой. Этот белый силуэт в зеркале словно оторвался от земли своими тонкими чертами, слегка намеченными, словно воздушными, голубыми линиями в слабом голубом сиянии он, казалось, обретал объем, телесность и, отделяясь от зеркала, приближался к Бихтер, другой Бихтер. Здесь, в комнате, были две Бихтер, два тела, готовые броситься друг к другу в уничтожающем и разрушающем объятии и слиться в роковом поцелуе любви, к которой она стремилась.

Ее отражение в матовом зеркале тускло мерцало за прозрачными голубыми тенями изумрудных горизонтов глубокой пещеры, и сейчас она смотрела на этот образ, который являлся воплощением страсти, с вожделением мужчины. Ей хотелось зажмуриться, глядя на нежный абрис еще до конца не налившейся груди, она опасалась еще дальше обнажать эту белизну, завуалированную тенью от молочных облаков. Рука творца, словно испугавшись, что нарисовала широковатые плечи, повела изящную линию тела, все сужая и сужая, изобразив талию несоразмерно тонкой, а затем, будто извиняясь за то, что не соблюдала пропорции и проявила скупость, сужая черты этой словно выточенной из камня статуи, захотела показать изобилие, отчасти потому, что начала рисовать тело, обреченное навсегда остаться телом юной девушки, отчасти потому, что создавала женщину во всей роскоши ее цветущей свежести.

[61] Пери – фантастические существа в виде прекрасных девушек в персидской мифологии.