Вырождение международного правового порядка? Реабилитация права и политических возможностей: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Как я заметил выше, Уильям Абреш проанализировал значения чеченских решений для отношений между МГП и МППЧ[398]. Он указал, что, согласно общепринятой доктрине, в ситуациях вооружённого конфликта гуманитарное право служит lex specialis в отношении к праву прав человека. Он не замечает, очевидно, что последствия применения того или иного режима были бы весьма различны.

Эта доктрина, очевидно, поддержана Международным судом в его Консультативном заключении 1996 г. о законности угрозы ядерным оружием или его применения[399]. Суд отметил, что

Каково значение римского принципа lex specialis derogat lex generali? Анализируя «фрагментацию» международного права, Мартти Коскенниеми указал, что описываемая этой максимой норма обычно считается нормой конфликта, где конкретная норма считается скорее исключением, чем применением общей нормы[401]. Суть максимы в указании, какая норма должна быть применена, будь то применение или исключение из общего закона. Другой путь, которым обращаются с такими конфликтами, продолжает он,— через «доктрину автономных режимов»[402]. Это такая ситуация, в которой набор первичных норм, касающихся конкретного предмета, связан со специальным набором вторичных норм, который притязает на приоритет перед вторичными нормами, обеспечиваемыми общим законом[403]. Как пример он приводит факт, что право прав человека содержит развитые системы представления отчётов и индивидуальных жалоб, которые притязают на приоритет перед общими правилами государственной ответственности. Для Коскенниеми логическим обоснованием такого правила является то, что lex specialis лучше учитывает особенности предмета, к которому относится[404].

Однако он настаивает, что «все нормы международного права применимы на фоне более или менее видимых принципов общего международного права»[405]. Таковые включают «суверенитет», «невмешательство», «самоопределение», «суверенное равенство», «неприменение силы» и запрещение геноцида. Читатель помнит моё утверждение, что третий из них, признанный ныне частью jus cogens, приобрёл статус такого принципа, права на международном уровне, вследствие борьбы за деколонизацию, национально-освободительных движений. Таким образом, у меня нет никакой проблемы с общим смыслом заявления Коскенниеми. Я утверждаю, однако, что МГП и МППЧ живут в совершенно разных моральных вселенных; МГП исторически было и остаётся ограничением на применение смертоносных средств, независимо от законности применения силы. Я не могу согласиться с Хэмпсон, что «конечные цели этих двух режимов в общем подобны, но они стремятся достичь её радикально различными способами», хотя она точно выделяет жизненно важные различия результатов[406].

Ноам Лубелл замечает, что МГП и МППЧ выглядят совершенно разными языками: преподавание МГП профессионалам в области прав человека или обсуждение прав человека с военным персоналом может быть похоже на попытку говорить с китайцами по-голландски или наоборот[407]. Но он, кажется, не замечает, что как отдельные лица, так и группы, редко будут выдвигать требования в рамках МГП; это — не тот вид процедуры. Несмотря на все ограничения, их влечёт к попыткам использовать механизмы прав человека.

Но Абреш интересуется, каким правилам следуют и будут следовать в Европейском суде по правам человека, который теперь, по его мнению, применяет доктрины, развитые им в отношении применения силы в операциях правового принуждения для конфликтов высокой интенсивности, вовлекающим большое количество повстанцев, артиллерии и воздушных бомбардировок[408]. Он отмечает, что для адвокатов МГП закон международного вооружённого конфликта был бы идеалом для внутреннего вооружённого конфликта. Он называет это «траекторией интернационализации»[409]. Но Страсбургский суд сошёл с такой траектории, чтобы произвести собственные нормы из «права на жизнь», закреплённого в статье 2 ЕКПЧ. Оптимистический прогноз Абреша заключается в том, что,

Резко отлична оценка Хэмпсон, которая ясно полагает, что Страсбургский суд должен принять во внимание МГП, и верит, что, несмотря на тот факт, что суд никогда не упоминал о применимости МГП, «есть представление о типе анализе, который мог бы быть проведён в рамках МГП»[411]. В этом она следует «классической» модели Досуалда-Бека и Вите, полагавших, что «очевидное преимущество применения [МГП] органами прав человека — [МГП] будет становиться всё более известно лицам, принимающим решение, и публике, которая, будем надеяться, окажет нарастающее давление, чтобы оно получило должное уважение»[412]. Точно так же Рейди полагал, что в турецких случаях Страсбургский суд «заимствовал язык [МГП] при анализе границ обязательств прав человека. Такая готовность использовать понятия гуманитарного права ободряет»[413]. Она также видела это развитие как «безусловно приветствуемое в той степени, в какой оно вносит вклад в укрепление правозащитной структуры»[414].

Сосредотачивая внимание на чеченских делах, в которых я участвовал, я хотел показать, что Европейский суд по правам человека, несмотря на ограничения инструментария его интерпретаций и предписаний первым поколением, был обязан отвечать на обстоятельства, в которых заявители, представляя самих себя и группы, частью которых они являются, привнесли в права человека обновлённое символическое и материальное содержание. Я настоял, что МГП и МППЧ действительно говорят на весьма разных языках, по совершенно ясным причинам. МГП само было обязано ответить на антиколониальную борьбу и применение силы национально-освободительными движениями в период после Второй мировой войны, но весьма маловероятно найдёт применение в сугубо внутреннем контексте Северной Ирландии, юго-восточной Турции или Чечни. В этом отношении балканские конфликты — исключение, так как МТБЮ смог рассматривать их как международные конфликты.

Проблема грубых и систематических нарушений

Заключительный вопрос касается масштаба потенциальных нарушений, совершённых Великобританией в Ираке. Способна ли система ЕКПЧ иметь дело с грубыми и систематическими нарушениями стандартов прав человека?

Первые четыре десятилетия работа Европейского суда по правам человека, в контексте государств-членов Западной Европы, касалась главным образом ошибочного или небрежного поведения правительств, даже в случае Северной Ирландии. Конфликт в Северной Ирландии, включая отвратительные акты терроризма (справедливо названного этим именем) ИРА на британской «большой земле», всегда был конфликтом сравнительно низкой интенсивности[415], и Великобритания явно приняла на себя дело противостояния терроризму и защиты жизней и безопасности обычных членов общества, не нарушая права человека. Это, как утверждается, было не так в случае Ирака. С моей точки зрения, британские действия в Ираке имеют значительно больше общего с кампаниями, проводимыми Турцией против курдов и Россией против чеченцев. Чем эти два конфликта отличались от случая Великобритании в Ираке — оба они происходили внутри соответствующего государства. Выше я исследовал вопрос экстерриториальности.

Этот раздел, поэтому, сосредоточится на «систематических» или скорее «грубых и систематических нарушениях» — как они описаны в статье Менно Камминги 1994 г.[416], к которой я вернусь ниже.

«Грубые и систематические нарушения» следует отличать от «системных» нарушений, проанализированных Филипом Личем в контексте недавней практики Европейского суда по правам человека[417]. Это — дела-«клоны», «рецидивы», к которым обращены, отчасти, реформы Протокола 14 к Европейской конвенции о защите прав человека. В резолюции в мае 2004 г. Комитет министров Совета Европы убеждал Европейский суд по правам человека предпринять дальнейшие шаги по помощи государствам идентификацией основных проблем — «в максимально возможной степени идентифицировать…, что он считает основной системной проблемой»[418].

Вопрос грубых и массовых нарушений был обострён конфликтом в Чечне и без сомнения всплывёт в связи с Ираком, особенно если случаи вроде «Аль-Скейни» проложат себе путь в Страсбург; хотя в академической литературе он рассматривался как результат дел, разрешённых Страсбургским судом с начала 1990-х против Турции.

Само собой разумеется, что только минимальный диапазон — почти исключительно гражданских и политических — прав защищён ЕКПЧ. И хотя и группы и отдельные лица (а также юридические лица) могут обращаться к ЕСПЧ, суд оказался неспособен адекватно отвечать на подаваемые в него жалобы. Это стало совершенно ясным в 1990-х, в связи с турецко-курдскими делами.

Присущая Страсбургскому суду слабость в отношении грубых нарушений

Курдские случаи иллюстрируют трудности Страсбургского суда при вовлечении в обстоятельства генерализованного вооружённого конфликта. В начале 1990-х конфликт между турецким правительством и Рабочей партией Курдистана (РПК) достиг новых уровней интенсивности. Правительство объявило чрезвычайное положение в юго-восточной Турции, в ходе которого для уничтожения баз и территориальной поддержки РПК государственные силы разрушили тысячи деревень, и три с половиной миллиона сельских курдских жителей стали беженцами в собственной стране. В 1993 г. расположенный в Лондоне Курдский проект по правам человека (КППЧ)[419] начал отправку в Страсбург внушительного ряда прецедентных дел. Наиболее важное из них, основание для многих более поздних побед, «Акдивар и другие против Турции»[420], было разрешено в 1994 г.

Проблема, свойственная рассмотрению таких дел, была определена ранее. В 1994 г. профессор Менно Камминга предупредил, что «в течение последних четырёх десятилетий надзорная система Конвенции обычно неутешительно отвечала на грубые и систематические нарушения прав человека»[421]. Он указал, что «проблема с грубыми и систематическими нарушениями — не в том, что они более сложны с юридической точки зрения. Скорее, проблема состоит в том, что их рассмотрение имеет тенденцию приводить к меньшему сотрудничеству со стороны государства-нарушителя. Это затрудняет установление фактов»[422].

Он предвидел, что в результате Протокола 11, предусматривающего, что межгосударственные заявления идут прямо в Большую Палату, государства будут, возможно, обращаться к процедуре ещё более неохотно, нежели прежде. Поэтому он рекомендовал реформы, которые позволят суду рассматривать ситуации грубых и систематических нарушений прав человека proprio moto, то есть, на основании информации, предоставленной неправительственными организациями.

В 1997 г. Ашлинн Рейди, Франсуаза Хэмпсон и Кевин Бойл, представлявшие клиентов-курдов через КППЧ, издали то, что было в действительности продолжением к статье Камминги[423]. Они правильно указали, что «случай систематического и грубого нарушения прав человека не происходит в вакууме или в результате простой небрежности или невыполнения обязательств со стороны правительственных властей. Скорее такой случай требует санкции государства на некотором уровне»[424]. Они поставили вопрос, который часто возникает в ЕЦЗПЧ, а также и в его чеченских делах: «Можно спросить, подходит ли использование механизма индивидуальных ходатайств для обращения к характеру жалоб, порождаемых таким конфликтом»[425].

Их ответом было, что обращение за помощью к международной юридической процедуре может повлиять на политическую ситуацию. Они перечислили «плоды» привлечения судебного разбирательства:

    определение фактов, которые оспариваются или отвергаются преступниками;

    объективная оценка ответственности виновников нарушений;

    установление рекомендаций или шагов (принудительных или нет) для исправления ситуации;

    определение нарушаемых правовых норм и, таким образом, стандартов поведения, которое обязано включать политическое решение;

    создание эффективного инструмента для политического воздействия;

    предотвращение сохранения масштаба злоупотреблений в результате общественного и авторитетного рассмотрения ситуации.

Они утверждали, что

Они признали, конечно, что степень любого воздействия будет зависеть от эффективности юридических норм и задействованных механизмов.

Все эти соображения, конечно, живительно подействовали на стратегии сотрудничества ЕЦЗПЧ и «Мемориала». Было ясно, что чеченские заявители в первых шести делах не интересовались деньгами, тем более что рассмотрение проходило так долго. Эти чрезвычайно смелые люди прежде всего интересовались получением от самого высокого суда в Европе авторитетной оценки событий, которые они пережили (и в которых погибли их семьи), и признания грубых нарушений, которые они перенесли. Кроме того, они хотели положить основание для обвинения ответственных лиц. В их просьбах об индивидуальных и общих мерах в текущем судебном процессе перед Комитетом министров они настаивают, чтобы российское правительство провело расследование с целью привлечения к ответственности генералов Шаманова и Недобитко, в отношении которых установленные судом факты равносильны обстоятельствам военных преступлений.

[398] Abresch (2005).

[399] Advisory Opinion 8 July 1996, ICJ Reports 1996.

[401] Koskenniemi (2003) p. 4; см. также завершённую версию — Koskenniemi (2007).

[402] Koskenniemi (2003) p. 8.

[403] Koskenniemi (2003) p. 8.

[404] Koskenniemi (2003) p. 10.

[405] Koskenniemi (2003) p. 7.

[406] Hampson & Salama (2005) p. 13.

[407] Lubell (2005) p. 744.

[408] Abresch (2005) p. 742.

[409] Abresch (2005) p. 742.

[411] Hampson & Salama (2005) p. 18; см. также: Heintze (2004).

[412] Doswald-Beck & Vité (1993) p. 108.

[413] Reidy (1998) p. 521.

[414] Reidy (1998) p. 521.

[415] См.: Kitson (1971).

[416] Kamminga (1994).

[417] Leach (2005).

[418] Resolution Res(2004)3, May 12 2004.

[419] Найдено профессором Кевином Бойлом и Франсуазой Хэмпсон из Эссекского университета.

[420] App. no. 21893/93, Decision of 19 October 1994.

[421] Kamminga (1994) p. 153.

[422] Kamminga (1994) p. 161.

[423] Reidy, Hampson and Boyle (1997).

[424] Reidy et al (1997) p. 162.

[425] Reidy et al (1997) p. 162.