Вырождение международного правового порядка? Реабилитация права и политических возможностей: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

    натурализация: «…оспариваемые меры кажутся обычными и самоочевидными, как будто являясь естественными явлениями, принадлежащими реальному миру»;

    рационализация: «…через построение цепи рассуждений, логическим заключением которой является статус-кво, можно изобразить, как будто есть серьёзные основания, чтобы вещи были таковы, как они есть. Перемена может, таким образом, показаться иррациональной»;

    нарративизация: «…рассказ, помещающий конкретные события в исторический контекст,… может изобразить практики и учреждения достойными уважения и увековечивания, потому ли, что они почтенны, или потому, что они представляют прогресс».

Бронуен Морган во вдумчивом эссе о работе Уильяма Луси также предприняла рассмотрение вклада Сузан Маркс через резкий контраст[447]. Она также обратила внимание на определение Маркс идеологии как «способов, которыми значение… служит для установления и поддержания отношений господства». Но для Морган важно, что оно

В этом анализе важно, что истина не отвергается, вовсе нет. Вместо этого, она помещается в действительности, а не в языке или формальной логике.

Морган правильно идентифицирует важность динамики в анализе Маркс — и её описание имманентной критики близко к таковому у Теодора Адорно, к которому я обращусь ниже. Для меня самый существенный из этих аспектов так идентифицированной идеологии — отношение, в котором перемена становится немыслимой, иррациональной. И скажу, с позволения Морган, что гарантирована несколько большая эпистемологическая детерминированность.

Но может быть и более радикальный взгляд на условия возможности перемены и то, что ныне эту перемену душит и запрещает. Анализ этой ключевой проблемы можно найти в недавних работах Алена Бадью[449] и Славоя Жижека, утверждающего, что «вот чему в конечном счёте равносильно различие между „формальной“ и „фактической“ свободой: „формальная“ свобода — свобода выбора в пределах координат существующих отношений власти, в то время как „фактическая“ свобода обозначает очаг вмешательства, которое подрывает эти самые координаты»[450]. И «это означает, что „фактическая свобода“ как акт сознательного изменения этого набора [вариантов выбора] происходит только когда в ситуации принудительного выбора человек действует, как будто выбор не навязан и „выбирает невозможное“»[451].

Некоторые мишени критики идеологии

Как замечает сама Сузан Маркс, критика идеологии в международном праве имеет некоторые довольно простые мишени.

Во-первых, имеется космополитический манифест Иммануэля Канта, в последний раз обнаружившийся в «озабоченном либерализме» Джона Ролза[452]. Он полностью препарирован — та же критика идеологии — Джоном Тасиуласом[453]. Во-вторых, Томас Фрэнк, доминирующая фигура в англо-американской теории международного права, со своими книгами и статьями о праве на демократическое управление, а также книгой «Справедливость в международном праве и международных учреждениях»[454]. В-третьих, Фрэнсис Фукуяма, которого Сузан Маркс подвергает уничтожающей критике[455]. В-четвёртых, получившая величайший успех в послевоенной научной среде Нью-хейвенская школа, политически ориентированные специалисты, которые так часто оказываются в согласии с политикой США[456]. Однако Сузан Маркс справедливо обеспокоена подготовкой оснований для более общей критики; моя же попытка здесь состоит в том, чтобы критиковать Хабермаса и Лафлина.

Далее в этой главе я постараюсь показать, как, через преломление на своих интеллектуальных предшественниках, стратегия Маркс может быть плодотворно применена к проблеме прав человека.

Критика у Георга Гегеля и Карла Маркса

Здесь я хочу исследовать вдохновение, которое Сузан Маркс получает от Карла Маркса, и, по необходимому следствию, от Гегеля. Название её книги взято из работы «К критике гегелевской философии права» — фактически, это отрывок, в котором Маркс обсуждает (ре)конструирование Гегелем принципов монархии:

У этого текста Маркса есть важный аспект, который часто упускается. Маркс ни в коем случае не отвергает наотрез гегелевский анализ. Его «К критике…» не есть, как часто упрощённо понимается, просто радикальная критика Гегеля, не только разоблачение гегелевского примирения с действительностью.

В трёх отрывках Маркс идентифицирует отношение, в котором гегелевская теория права и государства выявляет радикальные противоречия в самом сердце права и государства, и является, таким образом, более динамичной и критической, нежели впечатляющая работа Хабермаса «Между фактичностью и значимостью»[458], к которой я ещё вернусь. Замечательная работа Джиллиан Роуз «Гегель: контр-социология», по-моему, окончательно демонстрирует, что Гегель намного более радикален, чем это обычно предполагается, особенно в следующем отрывке:

Или, как Роберт Файн красиво выразил тот же момент:

Сам Маркс признавал часто неявную — а не прямо выраженную — критику в основе гегелевского подхода, и я продемонстрирую это, процитировав три важных отрывка.

Во-первых, Маркс написал: «Однако именно в том и сказывается глубина Гегеля, что он везде начинает с противоположности определений (в том их виде, в каком они существуют в наших государствах) и на ней делает ударение»[461].

Во-вторых: «Более глубоким является у Гегеля то, что раздельность гражданского общества и общества политического он воспринимает как противоречие»[462].

В-третьих:

Имеется яркий контраст между глубиной Гегеля — тем фактом, что его метод всегда сталкивал его с противоречием, корнем всей критики,— и хабермасовской приверженностью Просвещению и социал-демократии, совмещённой, однако же, с глубоким консерватизмом, происходящим, как я утверждаю, из его «лингвистического поворота» и отхода от традиций исторического материализма.

Хабермас как критик — или как апологет современного государства

Хабермас играет центральную роль в аргументации на этих страницах как важнейший современный представитель критической теории и ключевой идеолог характерного и влиятельного взгляда на права человека. Поэтому для меня не удивительно, что Сузан Маркс привлекает скорее ранний, радикальный Хабермас «Знания и человеческих интересов»[464], нежели его поздняя и более консервативная работа. Она подводит итог его (тогдашней) позиции следующим образом: «…Критическая общественная наука заинтересована не просто в том, чтобы предсказывать или даже постигать. Скорее, её намерение состоит в преобразовании»[465].

В самом деле, глубокий разрыв разделяет работы Хабермаса 1970-х и 1990-х. Сузан Маркс вдохновляется книгой «Знания и человеческие интересы» (Erkenntnis und Interesse) [466], написанной в контексте событий 1968 г.[467] Затем она ссылается на книгу «Фактичность и значимость. Очерки дискурсивной теории права и демократического правового государства» (Faktizität und Geltung. Beiträge zur Diskurstheorie des Rechts und des demokratischen Rechtsstaates)[468], вышедшую в Германии в 1992 г.[469]

Полное немецкое название книги говорит за себя. Уже в «Теории и практике. Общественно-философских исследованиях» (Theorie und Praxis. Sozialphilosophische Studien), вышедшей в 1963 г. и переизданной в 1971 г., Хабермас отверг одну из ключевых концепций Карла Маркса: его «вдохновлённую Гегелем концепцию труда как человеческой творческой самодеятельности». Согласно Нэнси Лав, Хабермас полагает взамен, что «это — общественное взаимодействие, наша отличительная человеческая способность»[470]. Между 1973 г. и 1992 г. Хабермас полностью отошёл от традиции исторического материализма, основы Франкфуртской школы, в пользу «лингвистического поворота» и развития после 1981 г.[471] своей дискурсивной этики, которой теперь подкрепляется вся его работа в области права, политической теории и прав человека.

Хабермас «Фактичности и значимости» намного более консервативен, чем Гегель. Будучи выразительно монументальна по архитектуре и синтетическому успеху, эта работа действительно составляет неокантианскую трансцендентальную дедукцию условий необходимости современного германского конституционного государства. То есть государство — по любому счёту, замечательно успешный организм — принимается как отправная точка, действительность которой не должна подвергаться сомнению, и хабермасовские версии дискурсивной этики и прав человека оказываются условиями его существования. В этом очень мало критики (если она вообще присутствует), ещё меньше имманентной критики, вовсе никакого ощущения динамизма исторического производства конституционных форм, а меньше всего — возможности перемен. Именно поэтому Хабермас в этой работе сначала предпринимает дедукцию фундаментальных прав человека из этических предположений о человеческой коммуникации.

Эту критику можно также проиллюстрировать двумя более новыми работами. Первая из них — «Постнациональное созвездие. Политические эссе», и в особенности очерк «Замечания по легитимизации посредством прав человека». Это — текст, который я требую проанализировать от своих студентов по «Истории и теории прав человека», как примечательно содержательный и убедительный набор показательных аргументов. Хабермас имеет в виду легитимизацию западноевропейских государств, в особенности — посредством классических европейских прав человека. Он говорит нам: «Политическая теория дала двойной ответ на вопрос о легитимности [государства]: народный суверенитет и права человека… Классические права человека… основываются на по природе своей легитимном верховенстве права»[472]. Это приводит его к заключению, что «для западного стиля легитимизации существенна одновременная подлинность свобод и гражданских прав»[473]. Что он подразумевает под «западным», показывает следующий отрывок: «Концепция прав человека была ответом на проблему, с которой когда-то столкнулись европейцы,— когда им пришлось преодолевать политические последствия конфессиональной фрагментации,— а теперь так же сталкиваются другие культуры»[474]. То есть, надо полагать, западная модель государственной легитимизации посредством такой версии прав человека будет представлять единственную возможную модель для всех других обществ — классический шаг к идеологии, по определению Сузан Маркс.

Вторая недавняя работа Хабермаса — очерк «Конституционная демократия: парадоксальный союз противоречивых принципов?», опубликованный в журнале «Политикал тиари» (Political Theory) в 2001 г. Здесь Хабермас подтверждает свою заявленную в «Фактичности и значении» позицию следующим образом:

Хабермас вполне ясен в том, что это — модель оправдания предмета его статьи — Соединённых Штатов Америки и Федеративной Республики Германии.

Что дают Хабермас и совещательная демократия меньшинствам и их правам

[447] Morgan (2002).

[449] Бадью (2006).

[450] Žižek (2001) p. 122.

[451] Žižek (2001) p. 121, см. также: Žižek (2002).

[452] Rawls (1999).

[453] Tasioulas (2002).

[454] Franck (1990); Franck (1995).

[455] Marks (2000).

[456] См., напр.: Scobbie (2003) и Chimni (1993).

[458] Habermas (1997).

[461] Маркс и Энгельс, т. 1, с. 281.

[462] Маркс и Энгельс, т. 1, с. 305.

[464] Habermas (1987).

[465] Marks (2000) p. 129.

[466] Она не ссылается (и не нуждается) на самую традиционно марксистскую из его работ, «Кризис легитимности позднего капитализма» (Legitimationsprobleme im Spätkapitalismus), изданную в Германии в 1973 г., а на английском языке — в 1975 г.

[467] На английском языке издана в 1971 г.

[468] Habermas (1997).

[469] На английском языке издана в 1997 г. под, я бы сказал, вводящим в заблуждение заголовком «Между фактами и нормами. Введение в дискурсивную теорию права и демократии» (Between Facts and Norms: Contributions to a Discourse Theory of Law and Democracy)

[470] Love (1995) pp. 49–50.

[471] Издание «Теории коммуникативного действия» (Theorie des kommunikativen Handelns) — т. 1, «Рациональность действия и общественная рационализация» (Handlungsrationalität und gesellschaftliche Rationalisierung), т. 2, «К критике функционализма разума» (Zur Kritik der funktionalistischen Vernunft).

[472] Habermas (2001a) pp. 115–116.

[473] Habermas (2001a) p. 118.

[474] Habermas (2001a) p. 128.