«Другой военный опыт»: российские военнопленные Первой мировой войны в Германии (1914-1922): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

III.4. «Не друзья, но союзники»[805]: взаимоотношения с военнопленными западных стран Антанты

Неспособность русских политических институтов обеспечить моральную подготовку населения империи к войне обусловила отсутствие в обществе четкого представления как о противнике, так и о союзниках. Только после начала военных действий в прессе и публицистике начали предприниматься разрозненные попытки легитимации образа Антанты. Одним из способов создать представление о равноправном боевом товариществе наций стала идеализация взаимоотношений пленных союзников в немецких лагерях. В публикациях говорилось о взаимовыручке и совместном противостоянии лагерной администрации[806]. Однако даже пропагандистские сообщения отражали неоднозначность ситуации. К примеру, «Русский инвалид», описывавший «радость, испытанную французами при встрече с пленными русскими», невольно раскрывал неравное положение двух национальных групп: «Последние… старались им угодить, принимая на себя работы по уборке помещений, носке воды и другие повинности, налагаемые немцами на пленных». В рассказе подчеркивалась негативная роль немецкой стороны и добровольный характер поступков русских солдат[807]. В изданиях же общественных организаций более открыто говорилось о том, что плохое обеспечение вынуждает русских военнопленных попрошайничать и наниматься за еду в услужение союзникам[808].

Современные исследования, затрагивающие тему межнациональных отношений в немецких лагерях, отражают факт существования «иерархии голода» или «двухклассового» лагерного общества. К привилегированным группам они относят французов, англичан и бельгийцев, которые получали объемную помощь от государственных и общественных благотворительных институтов, соответственно к непривилегированным — представителей восточноевропейских стран и итальянцев, лишенных своими правительствами весомой материальной и политической поддержки. Палитра исследовательских оценок достаточно широка. У. Хинц утверждает, что наряду с открытой демонстрацией западными союзниками своего превосходства по отношению к необеспеченным товарищам по лагерю встречались факты проявления сочувствия и устройства благотворительных акций[809]. Р. Нахтигаль более категорично заявляет, что французы и англичане равнодушно относились к голодающим русским и даже пытались на этом нажиться[810]. Тем не менее, оба автора в качестве ключевого фактора формирования межнациональных контактов в лагерях определяют разницу обеспечения.

Констатация данного факта не дает ответа на вопрос, почему французы и англичане добровольно делились излишками с итальянцами, нанимая русских в качестве обслуги. Кроме того, подобный ракурс не отражает всего многообразия повседневных контактов в плену и динамики их развития. Как представляется, значительную роль в формировании отношений в лагерях играли традиционные стереотипы западноевропейцев по отношению к жителям Российской империи, активное вмешательство немецкой стороны, а также сама ситуация принудительного совместного существования.

Хаос «импровизационной фазы» развития системы немецких лагерей отразился на частой смене концепций размещения пленных различных наций. Первоначально, согласно секретному распоряжению отдела полевой железной дороги от 13 августа 1914 г., военнопленных русских, бельгийцев, французов и англичан предполагалось разместить в лагерях по национальному признаку при соблюдении разделения на солдат и офицеров[811]. В связи с началом английской морской блокады и высокой эпидемической опасностью в лагерях в середине сентября того же года в ПВМ обсуждалась возможность перевода русских военнопленных на оккупированные территории Франции и Бельгии, а представителей западных стран — в лагеря русской Польши[812]. Подобный вариант размещения рассматривался как карантинно-дисциплинарное мероприятие, способное избавить территорию империи от лишних едоков, обезопасить мирное население, а также максимально затруднить пленным организацию побегов.

Однако уже с конца сентября 1914 г. немецкое военное командование, озабоченное судьбой собственных подданных в странах Антанты, стало рассматривать систему содержания вражеских пленных как способ политического давления на противника. В соответствии с новым видением вопроса была изменен и принцип наполнения лагерей: отныне его основой становилось целенаправленное смешение представителей различных наций и народностей. Несмотря на возникшие организационные и дисциплинарные трудности, ПВМ настойчиво убеждало комендатуры в необходимости скорейшей реализации данного шага и торопило с обменом крупными партиями военнопленных между лагерями[813].

Немаловажной целью совместного размещения являлось стремление поссорить союзников хотя бы в пределах лагерей. Данное устремление подкреплялось активной антианглийской и антифранцузской пропагандой в изданиях для русских военнопленных[814]. На местах ситуацию усложняло неравное восприятие военнопленных немецкими комендантами, ставившими англичан и французов на более высокую ступень и пренебрежительно относившимися к русским. Данная позиция ярко проявляется в отчете генерала Й. Петера. Строгое соблюдение русскими офицерами этикета воспринималось им как «ревностное стремление выдать себя за представителей культурного народа и копирование французов, что в их исполнении выглядело комично». Кроме того, комендант крупнейшего смешанного лагеря в Германии был убежден, что безынициативных от природы русских на нарушения режима провоцировали именно предприимчивые французы, ставшие для первых «учителями во многих вещах»[815]. В этом же духе высказывались сотрудники инспекции саксонских лагерей, считавшие, что инициатива стачек на производстве могла принадлежать только военнопленным западных держав, превратившим русских в послушное орудие[816].

Совместное содержание военнопленных-союзников в одном лагере не привело к возникновению гомогенного интернационального сообщества. В силу языковых и культурных барьеров военнопленные замыкались исключительно в рамках национальных групп, которые, особенно в солдатских лагерях, практически не стремились к общению друг с другом. Позицию представителей западноевропейских стран по отношению к выходцам из Российской империи в значительной степени определяли традиционные стереотипы и предубеждения. Французы открыто высказывали свое нежелание делить с русскими жилые комнаты, ссылаясь на их природную нечистоплотность[817]. Кроме того, они постоянно жаловались в комендатуру, что при работе русской смены на кухне еда всегда бывает грязная[818]. Рядовые лагеря Сольтау вспоминали, что они не только охотно пользовались услугами русских, но и однажды отдали одному из них испорченные консервы, объяснив не понимавшему чужого языка солдату, что их нужно выбросить. Далее в тексте следовало равнодушное замечание, что «этого парня больше никто не видел»[819]. Англичане, в свою очередь, неохотно шли на контакт не только с русскими, но даже с французами[820].

Несмотря на навязываемую им обстановкой и товарищами по лагерю ситуацию, русские пленные не всегда беспрекословно ее принимали. В письмах домой наряду с простодушным восхищением беззаботностью и предприимчивостью французов звучало «разочарование этой нацией»[821]. Вопросы материального обеспечения оказывали негативное влияние на настрой русских солдат по отношению к пленным союзникам. Шведские делегаты во время визита в лагеря зафиксировали «горькую иронию» в словах русских военнопленных в ответ на сообщение об отсутствии продуктовых пакетов в качестве подарков: «К французам никогда не приезжают Комиссии, но они получают все необходимое в изобилии, а мы, русские, принимаем посетителей, но никогда не получаем ничего нужного»[822]. Тема напряженных отношений с соседями по лагерю отразилась и в фольклоре пленных:

Ощущение несправедливости и обида на собственное правительство, усиленные немецкой агитацией, выливались в критику не только товарищей по лагерю, но и внешнеполитической линии западноевропейских правительств в целом: «Вы знаете, сколько битв выиграла Франция? нам русским военнопленным кажется, что ни одной. И тем не менее, французы получают больше, чем русские военнопленные, в то время как Россия выиграла много битв. Когда мы видим, что едят французские и английские военнопленные — так не питается король Бельгии или Сербии, а русские должны еще мыть за ними чашки. Англичане и французы подбивают Россию на продолжение войны. Когда мы видим, что в России ничего нет, а во Франции и Англии всего много, — пусть они сами сражаются с немцами. Они хотят завладеть всей Европой, но они этого не получат»[824]. Некоторые прибегали и к настоящей мести, донося в комендатуру о дисциплинарных нарушениях со стороны французов или о якобы готовящихся ими акциях саботажа[825]. Нередко к напряженной ситуации добавлялись бытовые противоречия. Комендантам приходилось по собственной инициативе разводить русских и французских военнопленных в разные зоны лагеря, чтобы прекратить постоянные столкновения[826]. В баварском лагере Лехфельд состоялась кровопролитная битва между русскими и итальянцами[827].

В офицерских лагерях более прозрачная языковая граница увеличивала спектр возможных контактов. Структура самоуправления здесь подразумевала частые взаимодействия старших по званию, регулярно составлявших совместные сообщения в комендатуру с целью улучшения лагерной жизни[828]. Среди офицеров в плену продолжал действовать традиционный этос поведения по отношению к представителям военной элиты чужого государства. Французский полковник в лагере Крефельд принял решение не придавать огласке случай воровства со стороны русского офицера, с одной стороны, чтобы избежать вмешательства немецкой стороны, с другой — так как это не укладывалось в его представление об офицерском поведении. С его точки зрения, более логичным было предположить у подозреваемого клептоманию[829]. Как свидетельствуют протоколы судебных процессов, русские и французские офицеры активно помогали друг другу в подготовке побегов. К примеру, генерал Петер с восхищением вспоминал попытку бегства «в высоком стиле» в форте Орфф, которую в 1916 г. совершили 34 французских и 4 русских военнопленных[830].

Однако лагерная администрация далеко не всегда воспринималась в качестве общего врага, перед лицом которого нужно было проявлять союзническую солидарность. Французы, к примеру, немедленно апеллировали к комендатуре в случае возникновения бытовых недоразумений, укладывавшихся в стереотипные представления о непреодолимом русском пьянстве[831]. Иногда бытовые конфликты, возникавшие на почве устойчивых предубеждений, превращались в национальное противостояние между военнопленными, где союзником одной из сторон становилась немецкая комендатура. В офицерском лагере Виза французы, ссылаясь на извечную русскую нечистоплотность, потребовали от коменданта выделить им отдельную уборную. Вывеска «Туалет только для французских офицеров, русским вход воспрещен» была воспринята последними как оскорбление и сорвана, несмотря на угрозы со стороны лагерной администрации. Лишение вина, курения и прогулок для всех заключенных лагеря побудило русских объявить голодовку. Французы не присоединились к данной акции, за что были вознаграждены отменой для них всех ограничений. Они отказались подписать жалобу русских офицеров в испанское посольство на «огульные» меры комендатуры, более того, при расследовании с участием представителя нейтральной державы дали показания в пользу немецкой администрации[832].

Чаще всего контакты между пленными разных наций возникали на почве лагерного творчества, так как все группы были заинтересованы разнообразить монотонность плена, в том числе за счет возможности лицезреть проявления чуждой и экзотичной культуры. Практически во всех смешанных лагерях существовали интернациональные театральные труппы и оркестры. При планировании спектаклей или концертов на всех языках лагеря составлялась программа, объяснявшая краткое содержание постановки. Ежегодно организовывались совместные празднования рождества[833]. В лагере Деберлиц союзники выпускали общую газету, которая, тем не менее, состояла из не связанных содержанием или совместным авторством разделов.

После Февральской революции в России к существовавшим национальным и культурным барьерам между военнопленными Антанты добавилось политическое противостояние, причиной которого стала активизация слухов о заключении сепаратного мира на Восточном фронте. В некоторых лагерях это привело к значительному охлаждению и без того непростых отношений: французы и англичане перестали делиться излишками продуктов даже в качестве вознаграждения за мелкие услуги. Русские, в свою очередь, наотрез отказывались с ними общаться[834]. Бывших союзников обвиняли в затягивании войны в ущерб России: «Дай нам бог мира. Только Англия остается неприступной, но это неудивительно. Чужая кровь для них ничего не значит… если мы освободимся от врагов, что мы будем делать с друзьями? Они хуже врагов пытаются заполучить Россию»[835]. Раскол не минул даже оплот интернациональной дружбы — IX форт лагеря Ингольштадт. Здесь русский офицер во время поверки демонстративно обнял немецкого фельдфебеля со словами: «Мы скоро будем братьями. Я не люблю французских офицеров, а Германия велика, и наша императрица — тоже немка»[836].

Приход к власти большевиков и заключение сепаратного перемирия на Восточном фронте еще более накалили обстановку в смешанных лагерях. Этот конфликт планировало использовать германское командование. В ситуации ноябрьского хаоса 1918 г., опасаясь разбоя со стороны неконтролируемой массы русских военнопленных и репрессий Антанты в случаях усиления лагерной охраны, армейское командование в округе Метц предложило перевести в лагеря с русскими вооруженных французских военнопленных для замены ими демобилизованного немецкого персонала[837].

Конфликтный опыт сосуществования с представителями союзных государств отразился и в опубликованных в послевоенный период воспоминаниях бывших пленных. Подразумеваемое представителями белых армий предательство их дела странами Антанты в годы Гражданской войны и формируемые в Советской России образы врага обусловили схожесть образцов толкования как с той, так и с другой стороны. В мемуарах, вышедших в свет в эмиграции, отмечалось, что «различия в жизненном укладе и еде не могли не оставить следа. „Оборотистые“ французы не замедлили превратить свое относительное благополучие в предмет наживы и продавали излишки с аукционов»[838]. В советском варианте эта точка зрения оформлялась соответствующей риторикой: «Уже с лета 1915 г. пленные делились на две совершенно противоположные группы: имущих и неимущих, буржуев и пролетариев. Под буржуями подразумевались французы, англичане и бельгийцы, а под неимущими — русские»[839].

Резюме

Международные соглашения, политика немецких ведомств в лагерях и стремление пленных приспособиться к ситуации инициировали процессы интенсивной дифференциации внутри принудительно созданного сообщества. К привилегированным категориям, вознагражденным лучшими условиями содержания, относились «доверенные лица» комендатур, переводчики, представители пропагандируемых национальных меньшинств и корреспонденты агитационных газет. При этом жизнь коллаборационистов существенно осложнялась преследованиями со стороны товарищей по лагерю. К неформальной элите, возникшей в среде самих пленных, принадлежали лагерные ремесленники, торговцы, врачи, представители самоуправления и творческих профессий. Свидетельства о совместном существовании столь разнопланового сообщества русских пленных подтверждает тезис об отсутствии идиллии лагерного товарищества. Напротив, принудительное общежитие изобиловало бытовыми, национальными и политическими конфликтами. Вопреки закрепившемуся в мемуарах и исследованиях образу контакты между пленными солдатами и офицерами долгое время сохраняли свой патерналистский характер. Их постепенная трансформация началась под интенсивным влиянием политических событий в России, завершившись уже в условиях советской действительности восприятием классовой риторики.

Вехой в развитии лагерного самоуправления, возникшего по инициативе немецкой стороны, стала Октябрьская революция в России. Отличительными признаками двух этапов являлись состав комитетов, пространство их действия и характер взаимоотношений с немецкой стороной и пленным сообществом. В первый период поставленные во главе органов самоуправления врачи и священники стремились облегчить положение своих подопечных и организовать лагерный досуг. Сменившие их солдаты и вольноопределяющиеся, которые действовали в условиях политизации массы пленных и мощного давления со стороны советского представительства в Берлине, концентрировали свои усилия на организации отправки и политической пропаганде. Расширение компетенции комитетчиков привело к возникновению многочисленных конфликтов С лагерной администрацией, Советским бюро и пленными соотечественниками. Особой сферой самоорганизации в лагерях стала творческая жизнь, нашедшая проявление в деятельности любительских театров, оркестров и праздничных мероприятиях. Их основной целью стало скрашивание монотонности плена и компенсация утраченных вместе со свободой возможностей досуга.

Одним из важных факторов существования лагерного сообщества стало ограничение или почти полное отсутствие контактов с противоположным полом. Процесс демаскулинизации пленных в наибольшей степени проявился в практически изолированных от внешнего мира офицерских лагерях. Для солдат нехватка общения с женщинами компенсировалась на начальном этапе необходимостью повседневного выживания, позже — привлечением к труду в немецком хозяйстве, где они получили возможность контактировать с немецкими женщинами. Тем не менее, образ противоположного пола регулярно присутствовал в разговорах, публикациях и различных проявлениях лагерной культуры. Факторами смягчения сексуального голодания выступили (псевдо)гомосексуальные отношения, графические проекции, театральные спектакли, посещения лагерей русскими сестрами милосердия. Значение «женской темы» возросло в связи с ожиданиями и опасениями перед возвращением на родину.

Одним из важнейших различий опыта немецкого и австрийского плена являлось совместное содержание русских военнопленных в Германии с представителями западноевропейских стран. Немецкая политика намеренного смешения в одном лагере солдат и офицеров разных наций привела к актуализации устойчивых стереотипов и возникновению многочисленных конфликтов между «союзниками». Языковые барьеры и разница обеспечения определили линии размежевания в солдатских лагерях. Большая степень солидарности и совместная организация досуга в офицерском интернациональном сообществе стали жертвой бытовых противоречий в плену и политических событий на родине.

глава IV

Переработка переживаний, образцы толкования и поведенческие практики

Важнейшей частью процесса обучения стало приспособление рядовых и офицеров к условиям плена через поиск подходящих норм и образцов поведения. Быстрота выработки поведенческих моделей и их разнообразие в солдатской массе зависели от времени пленения и последующего места пребывания. Первая волна пленных, совпавшая с «фазой импровизации» в развитии немецкой лагерной системы, была вынуждена приспосабливаться к организационному хаосу, жестокому обращению охраны и катастрофическим переживаниям эпидемий тифа и холеры. Попавшие к противнику в более поздний период становились частью отлаженного механизма и могли перенимать опыт заключенных, находившихся в плену длительное время. С другой стороны, им было сложнее найти свое место в уже сформировавшейся лагерной иерархии. В свою очередь, стратегии приспособления работников промышленных или сельских команд значительно отличались от поведенческих практик, распространенных среди постоянных жителей основных лагерей.

IV.1. Стратегии Выживания: адаптация и сопротивление

Высокий уровень адаптивности рядовых царской армии иллюстрируется на примере образцов поведения, сложившихся еще до попадания к противнику. Их основой стала развернутая русским военным командованием пропагандистская кампания, направленная на ужесточение образа врага и создание негативных представлений об условиях плена. Под ее влиянием казаки, с которыми, по представлению прессы, противник обходился особенно жестоко, в случае неминуемой (или планируемой) сдачи остригали чубы и срывали лампасы, чтобы избегнуть издевательств и расстрела[840]. Представители гвардии в аналогичных ситуациях стремились избавиться от знаков отличия своих частей[841]. Распространенное в России мнение о том, что в Германии заканчивается продовольствие, а местные жители и пленные в лагерях находятся на грани голодной смерти, заставляло солдат еще на линии фронта до транспортировки в лагерь запастись хотя бы небольшим количеством продуктов. Немецкое командование отмечало, что «многие русские после сдачи в плен сразу жаловались, что несколько дней не ели, имея при этом внешний вид очень хороший…чтобы вызвать чувство сожаления»[842]. Кроме того, у многих солдат при обыске после пленения находили за пазухой запасы хлеба[843].

Не всем пленным удавалось преодолеть «шок приема» в лагерь, вызванный транспортировкой, жестоким обращением, процедурой дезинфекции и последующей жизнью в деперсонализированном пространстве. Одной из форм ухода от экстремальной ситуации стало употребление алкоголя, равно распространенное среди солдат и офицеров. Столкнувшись с ограничением или полным запретом на спиртные напитки со стороны немецкого командования, пленные начали разными путями доставлять в лагерь самогон или употреблять присылаемую родственниками парфюмерию и денатураты. Пьянство стало настолько массовым явлением, что вызывало частые конфликты не только с администрацией лагеря, но даже с соотечественниками и пленными союзниками, поэтому к борьбе с ним пришлось присоединиться лагерным комитетам[844].

Безнадежность ситуации, вынужденная пассивность, отсутствие должного медицинского ухода и плохое питание приводили к душевным расстройствам и попыткам суицида. По безусловно заниженным данным немецкой статистики за годы плена 453 русских пленных покончили с собой, в их числе 13 офицеров и 440 солдат[845]. Количество самоубийств резко возрастало в периоды массовых эпидемий, когда безнадежно больные бросались на проволочные заграждения и погибали под пулями часовых[846]. Один из пленных врачей, досрочно вернувшийся в Россию, вспоминал, что на его вопрос о причине угнетенного состояния солдаты часто отвечали: «До песочка хочется, Ваше Высокоблагородие»[847]. Поводом для самоубийства становились тяжелые условия работы или плохое отношение охраны. Источники свидетельствуют, что военнопленные, особенно работавшие на фронте, провоцировали немецких солдат на применение оружия и с облегчением принимали смерть[848].

Способом ухода от действительности и одновременно средством ее упорядочивания для пленных стало курение. Несмотря на дороговизну, частые запреты и дефицит табака в лагерях, отказаться от его употребления многие были не в силах именно по психологическим причинам: «слишком приподняты нервы и слаба воля»[849]. Наиболее заядлые курильщики продавали за табак свои порции хлеба и питались, как шутили товарищи, «дымом»[850]. Курение превратилось также в способ организации досуга, который на фоне спортивной и культурной активности французов выглядел для немецкой стороны проявлением меланхоличного национального характера: «Русские молча прислонялись к стене бараков или садились на пол, курили свои трубки и грели спины на солнце… безмолвно, без единого слова»[851].

Для основной массы пленных постепенная нормализация обстановки в лагерях, привлечение к работам и осознание длительности войны способствовали восприятию сложившейся ситуации как нормальной, что выразилось в различных формах кооперации и сотрудничества с администрацией лагеря или хозяевами на работах. Многие солдаты, размещенные в сельской местности, настолько вживались в обстановку, что не нуждались в охране. Немецкие газеты регулярно публиковали похвальные оценки русских военнопленных, добровольно оказавших содействие властям в тушении пожаров в жилых домах и на производстве и даже рисковавших жизнью при спасении немцев. Особо отличившиеся получали денежное вознаграждение и представлялись положительным примером для своих товарищей[852].

Мизерный объем материальной помощи из России побудил пленных писать многочисленные прошения и рассылать их по всем известным адресам. Часто обращения из одного лагеря были написаны не только в одном стиле, но и одной рукой, что позволяет предположить наличие «специалиста», обладавшего каллиграфическим почерком и особым талантом составлять грамотные, вызывающие сочувствие формулировки. Заграничным комитетам пришлось рассылать в российские общественные организации особую инструкцию с предупреждением не отправлять посылок по неизвестному жертвователю адресу. «Пишут во все концы и просят обыкновенно не самые нуждающиеся, а самые бойкие и пронырливые». Некоторым пленным удавалось наладить контакт одновременно с несколькими комитетами и получать «до 10 посылок в день, в обиду и ущерб ничего не имеющим»[853]. Даже в большевистский комитет в Женеве, занимавшийся исключительно пропагандой, постоянно поступали запросы на имя «Вашего Высокоблагородия…выслать съестных припасов»[854].

[805] По свидетельству коменданта лагеря Ингольштадт Й.Петера, именно так один из французов обосновал свой отказ работать вместе с русскими военнопленными. См.: Peter J. Ein deutsches Gefangenenlager. S. 326–327.

[806] См., например: Якушев Д. В плену у немцев. Письма и рассказы русских военнопленных. Пг., 1916. С. 18; Тасин Н. Русские в германском плену//Современный мир. 1916. № 7–8. С. 102–126; Русский инвалид. 1915. 6 янв.; Русские ведомости. 1915. 1 окт.; Юридический вестник. 1915. № 4. С. 145; Киевский местный отдел помощи русским военнопленным. Обращение к населению и общественным организациям и учреждениям принять участие в помощи русским военнопленным. — Киев, 1915.

[807] Русский инвалид. 1915. 6 янв.

[808] См.: Русские ведомости. 1915. 1 окт.; Юридический вестник. 1915. № 4. С. 145; Киевский местный отдел помощи русским военнопленным. Обращение к населению и общественным организациям и учреждениям принять участие в помощи русским военнопленным. — Киев, 1915.

[809] Hinz U. Gefangen im Grossen Krieg. S. 226.

[810] Nachtigal R. Kriegsgefangenschaft an der Ostfront. S. 52.

[811] SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando. Nr. 142, Feldeisenbahn. 13.8.1914.

[812] SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 142, Besprechung im PKMIN, 18.9.1914.

[813] BayHSta, M Kr. Nr. 1633, PKMIN, 16.11.1914. Mischung von Kriegsgefangenen bei ihrer Unterbringung; Nr. 1634, PKMIN, 13.1.1915.

[814] См., например: Русский вестник. 1917. 2 нояб.; 1918. 8 окт; и др.

[815] Peter J. Ein deutsches Gefangenenlager. S. 335. Подобная позиция отражена также в итоговых отчетах комендатур и инспекций. См.: HStA Stuttgart, М 400/3, Bue 9, Bericht Kommandantur Eglosheim.

[816] См.: SaechsHSta, 11352, Stellvert. Generalkommando. Nr. 587.

[817] Berichte des Herren C. de Marval und der Herren A. Eugster und C. de Marval ueberihre gemeinsamen Besuche einiger Kriegsgefangenenlager in Deutschland und Frankreich. Basel, 1915. S. 58.

[818] SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 159. Aussagen franzoesischer Kriegsgefangenen. 12.1915.

[819] Цит. по: Otte К. Lager Soltau. S. 200.

[820] Bauer G. u.a. Unfreiwillig in Brandenburg. S. 19.

[821] SaechsHSta, 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr. 620, Aus dem Brief eines russischen Oberleutnanten, 13.11.1915.

[822] ГАРФ, ф. 3333, оп. 2, д. 10, л. 56. Обращение делегатов Швеции в РОКК. 30.08.1918.

[824] SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministenum, Nr. 6954.

[825] HStA Stuttgart, M 77/1, Bue 906, Kommandantur Muensingen, Juni 1917; Bue 912, Lager Muensingen, 27.06.1917.

[826] HStA Stuttgart, M 400/3, Bue 5, Kommandantur Ulm. 6.3.1915.

[827] К сожалению, в источниках и литературе не указываются ее причины. См.: Vogel R. Lager Lechfeld — ein Truppenstandort im Wandel der Zeit. Augsburg, 1974. S. 467.

[828] SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr.6974, PKMIN, 7.3.1916.

[829] ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 59. л. 1–8. Протоколы заседаний суда чести в лагере военнопленных офицеров Крефельд.

[830] См.: Peter J. Ein deutsches Gefangenenlager. S. 352.

[831] ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 56. л. 1. 10. Протоколы заседаний суда чести в лагере военнопленных офицеров Крефельд.

[832] SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6972, Kommandantur Wiesa. 18.3.1916.

[833] Barch, R 1508/ 1811, Lager Guestrow. September 1918; Lager Friedrichsfeld, 20.11.1916; Lager Altengrabow, 22.10.1918; Lager Koenigstein. 2.1.1916.

[834] См.: ГАРФ, ф. 3333, оп. 2, д. 10, л. 56. Отчет делегата Шведского Красного Креста о посещении лагерей; SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 7071; BayHStA, M Kr., Nr. 1687, Kommandantur Grafenwoehr, 3.5.1917.

[835] SaechsHSta, 11352, Stellv. GKgo, Nr. 575, Ausschnitte aus der Briefen russischer Offiziere. См. также: Sergeev E. Kriegsgefangenschaft und Mentalitaeten. S. 362.

[836] BayHStA, M Kr., Nr. 1687, Kommandantur Ingolstadt, 5.5.1917.

[837] HStA Stuttgart, M 33/2, Bue 495, Telegramm Gouvernement Metz, 11.11.1918.

[838] Георгиевич M. Свет и тени. С. 15.

[839] Кирш Ю. Под сапогом Вильгельма. С. 57.

[840] Немецкие ведомственные истоники не содержат упоминания о жестоком обращении с пленными казаками. См.: Nachtigal R. Kriegsgefangenschaft an der Ostfront. S. 27. Интерпретацию субъективных и пропагандистских источников см. в разделе IV. 4.

[841] РГВИА, ф. 2031, оп. 1, д. 1020, л. 1, 38. Протоколы допросов солдат, бежавших из плена, 1915 г. Предписания Прусского военного министерства также подтверждают, что у русских при попадании в плен отсутствовали погоны и знаки отличия. См.: Das Werk des Untersuchungsausschusses. Bd. 3. Hbd.1. S. 871.

[842] Сенявская E.C. Психология войны в XX веке: исторический опыт России. — М., 1999. С. 261.

[843] См.: Нарекай И.В. «Я как стал средь войны жить, так и стала мне война, что дом родной…». Фронтовой опыт русских солдат в «германской» войне до 1917 г.//Опыт мировых войн в истории России/ Под ред. И.В. Нарского. — Челябинск, 2007. С. 491

[844] SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 7073, Kommandantur Chemnitz, 11.6.1919.

[845] Doegen W. Kriegsgefangene. S. 56.

[846] См.: ГАРФ, ф. 9491, оп. 1, д. 33, л. 123. Комитет лагеря Нойгаммер. 1920 г.; РГАСПИ, ф. 70, оп. 3, д. 817, л. 4. Мартынов М. «В цепях реакции»; HStA Stuttgart, М 1/7, Bue 22, Infektionslazarett Ulm. 27.9.1918.

[847] Жданов H. Русские военнопленные. С. 161.

[848] HStA Stuttgart, М 1/7, Bue 22, Kommandantur Ulm, 18.9.1918.

[849] ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 110, л. 104. Комитет лагеря Штаргардт. 1920 г.; РГВИА, ф.

[850] ГАРФ, ф. 6169, оп. 1, д. 72. л. 18. Комитет лагеря Тухель. 1917 г.

[851] Peter J. Ein deutsches Gefangenenlager. S. 324.

[852] См.: SaechsHSta, 11352, Stellv. GKdo, Nr. 640, Kommandantur Chemnitz, 24.7.1917.

[853] См.: ГАРФ, ф. 6169, оп. 1, д. 172, л. 7. Переписка лагерных комитетов и благотворительных организаций. 1917 г.; Вестник Красного Креста. 1916. № 1. С. 171.

[854] См.: РГАСПИ, ф. 351, оп. 1, д. 180, л. 58. Письма военнопленных в К30. 1917 г.