«Другой военный опыт»: российские военнопленные Первой мировой войны в Германии (1914-1922): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Немецкое Центральное управление по делам военнопленных оказалось в очень сложной ситуации, так как малейший конфликт лагерных администраций с пленными приводил к угрозам со стороны советского представительства ужесточить условия содержания оставшихся в России немецких граждан. Под давлением Москвы Шлезингер и его сотрудники шли на уступки и призывали директоров лагерей не вмешиваться во внутреннюю организацию лагерной жизни. К примеру, после того как в Сольтау один из офицеров охраны обвинил членов комитета в распространении в лагере большевистских идей, комендант был вынужден в присутствии представителя Советского бюро и пленных вынести выговор своему сотруднику[739]. Парадоксальность сложившейся ситуации отражена в прошении об отставке одного из охранников лагеря Ульм:«… моя дальнейшая работа в настоящих условиях в лагере не совпадает с моим достоинством как человека и немца. Русские военнопленные взяли в руки всю власть и обвиняют коменданта в систематических издевательствах… мое сердце обливается кровью, когда я вижу, что в нашей любимой стране русские военнопленные ценятся выше, чем служба почтенного человека, так как он мыслит иначе, чем нынешние властители»[740].

Радикализация настроений насильно задержанных в Германии пленных, как правило, влекла за собой сплочение лагерного сообщества вокруг комитета. На попытки репрессий со стороны комендатур в отношении лагерных вожаков пленные отвечали забастовками, голодовками и нападениями на охрану. Основные конфликты возникали по вопросам отправки на родину, списки отправляемых должны были составляться органами самоуправления. Иногда комитет не обладал достаточным авторитетом для разрешения возникавших споров и был вынужден обращаться за поддержкой к комендатуре или Советскому бюро[741]. Неслучайно во внутренних инструкциях комитетчики обращали внимание на то, что «с народом нужно общаться, возможно, вежливей»[742]. Пленные, не согласные с установленным комитетом порядком, жаловались в Берлин на кулуарность принятия решений и их несправедливый характер[743]. Кроме того, комитетчики обвинялись в финансовых махинациях, а их вынужденный отказ от отправки вызывал у остальных подозрения в стремлении разделить кассу взаимопомощи после отъезда основного контингента. Часто подобные обвинения имели под собой веские основания: члены комитетов, действительно, злоупотребляли своим положением и брали с пленных взятки за включение в список на работы вне лагеря или на отправку ближайшим транспортом[744]. Сотрудники лагерных комитетов использовали свое положение для направления в советское представительство информации о неблагонадежной «политической физиономии» того или иного заключенного, якобы являвшегося «ревностным защитником Лиги Наций», «черносотенцем», «анархистом, критикующим Советскую власть в эсеровском духе» и т. д.[745]

Вплоть до окончания репатриации Бюро старалось поставить органы выборного самоуправления под свой контроль. При возникновении трений представительство в Берлине «для усиления советского влияния» под видом пленных переводило в лагеря своих агитаторов[746]. Опасаясь первоочередного отъезда доверенных комитетчиков и воздействия намеренно остающихся в лагерях контрреволюционеров на «неразвитых и незнакомых с положением в Советской России людей», Бюро настаивало на задержке активистов от отправки в Россию[747]. Данное распоряжение было негативно воспринято самими комитетчиками, которые жаловались на изнурительную работу и прикрывали свое стремление вернуться на родину желанием принести пользу Советской власти и «дать другим возможность познакомиться с делом правления»[748].

Масштабный конфликт между комитетами лагерей и советским представительством разгорелся по вопросу созыва второго съезда военнопленных. Неудовлетворенные деятельностью Бюро активисты самоуправления многих лагерей обвинили советских представителей в полном бездействии: «…мы в лице Бюро не имеем хорошего защитника наших интересов, мы не получаем от него материальной поддержки. Наша надежда ослабевает, и мы просим Бюро приложить все усилия»[749]. Другое обращение было составлено в более угрожающих формулировках: «Ни защиты, ни помощи со стороны Бюро мы не видим. Видим только халатное отношение и бездеятельность ко всем нашим нуждам и заявлениям. Вера пропала, терпение лопнуло»[750], — далее авторы грозились направить копию письма прямо во ВЦИК. Комитетчики даже составили примерный наказ делегату предполагаемого 2-го съезда: «…требовать от Советского правительства усиления отправки, обеспечения нас лучшим питанием, свободного выхода из лагеря и проезда по Германии, отмену караула, материальную поддержку культурно-просветительской работы. Добиваться положительного решения данных вопросов»[751]. Опираясь на налаженные между лагерями контакты, представители самоуправления планировали выступить против Бюро единым фронтом и направили в Берлин петицию примерно одинакового содержания: «Если Бюро откажет нашим требованиям без уважительных причин, то выражаем горячий протест против бездеятельности Бюро и безалаберного отношения к нуждам и заявлениям военнопленных. Все последствия возлагаем на Бюро»[752]. По-видимому, не желая допустить излишней активности и стремясь сохранить контроль над пленными, Бюро под благовидными предлогами все же отказалось от проведения повторной встречи лагерных депутатов. Разочарованные пленные могли только констатировать, что им «нужна родина, а никакие бюры»[753], однако вынужденно продолжали сотрудничество с советским представительством.

После относительной стабилизации ситуации с обеспечением и медицинским обслуживанием в солдатских лагерях по инициативе комитетов возникли организованные формы досуга: школы, библиотеки, кружки и самодеятельные коллективы. Несколько ранее традиция проведения культурных мероприятий начала складываться в офицерских лагерях. При активной поддержке комендатур и ПВМ, которые в подобной организации видели возможный аргумент в международной дискуссии о содержании военнопленных, в лагерях формировались театральные коллективы, хоры, оркестры. Инструменты и декорации закупались из кредитов касс взаимопомощи, лагерных кантин, на пожертвования благотворительных организаций либо мастерились своими руками из подручных материалов[754].

В своей работе У. Хинц представляет лагерный досуг в качестве индикатора толерантности и признака свободного пространства в немецкой системе военного плена[755]. Как и многие моменты лагерной организации, интенсивность творческой жизни полностью зависела от коменданта. Иногда стремление пленных скрасить монотонность пребывания за колючей проволокой использовалось в качестве дисциплинарного фактора. Желая подавить сопротивление, добиться от заключенных более лояльного поведения или в наказание за проступок одного из них лагерная администрация угрожала или действительно отменяла проведение выставки, концерта или представления.

Ограничивающим фактором в развитии солдатской лагерной культуры стал перевод основной массы пленных в рабочие команды, что обусловило временное затишье творческой жизни. Однако даже в этот период незначительное количество пленных (нетрудоспособных, представителей творческих профессий и пленных работников лагерной администрации) поддерживали функционирование театров, школ и библиотек. Очередной подъем творческой активности пришелся на послереволюционные период, когда значительная часть была отозвана с работ и вновь сконцентрирована в основных лагерях.

Творческие коллективы пленных являлись частью самоуправления и были подотчетны комитету. Общий доход от продажи билетов на спектакли и концерты, стоимость которых в зависимости от близости к сцене составляла от 20 пфеннигов до 1,5 марок, шел на оплату декораций, костюмов и инструментов. Благотворительные вечера устраивались в пользу лазаретов, лагерных школ, библиотек и церквей[756]. Концерты и спектакли являлись одним из немногих выражений интернациональной солидарности в смешанных лагерях: пленные посещали мероприятия, организованные представителями других наций, в программы концертов включались гимны всех представленных за колючей проволокой стран, в офицерских лагерях национальные сообщества устраивали друг для друга творческие вечера[757]. При этом мероприятия, организованные французами или англичанами, пробуждали у русских офицеров даже некоторое чувство соперничества[758].

Что касается содержания постановок, то оно во многом зависело от наличия в лагерной библиотеке текстов произведений. Неудивительно, что тематика представлений была чрезвычайно схожа. Чаще всего ставили комедийные сюжеты из творчества Гоголя, Чехова, Островского[759]; трагедии на лагерных сценах были редкостью, несмотря на более поздние заявления режиссеров, что «театр никогда не считался с желанием довольно большой части публики, искавшей в театре только возможность к легкому и веселому препровождению времени». Целевой установкой всех художественных кружков, обществ любителей драматического искусства и музыкальных коллективов было «доставить эстетические развлечения в слишком обособленной и однообразной жизни устройством спектаклей, концертов, кинематографических сеансов, литературных и других художественных вечеров»[760]. В агитационных лагерях театральные представления превратились в одно из средств пропаганды сепаратизма и национальной идентификации. Здесь в репертуар старались включать произведения национальных поэтов и композиторов, а пьесы ставились только на родном языке. К примеру, в Вецларе наиболее популярными авторами являлись Т. Шевченко и М. Лысенко[761].

Самодеятельным кружкам удавалось подняться на более высокий уровень при наличии в лагере профессиональных деятелей искусства: режиссеров, актеров, дирижеров и музыкантов[762]. Многие профессионалы пытались продолжить свое образование или повысить квалификацию во время пребывания в плену. В адрес немецких военных органов поступали прошения на посещение курсов по искусству и консерваторий, при этом выражалась готовность оплатить транспортные расходы на себя и охрану. Подобные обращения, однако, удовлетворялись только для представителей национальных меньшинств, подлежавших пропаганде или подавших заявление на получение немецкого гражданства[763].

Востребованными в лагерях оказались театральные критики, комментировавшие культурные события в лагерных газетах. Именно в этих заметках можно найти упоминание зрительской реакции на любительские постановки. Чаще всего «изголодавшаяся и не слишком взыскательная публика» принимала любые проявления творчества с восторгом. Они «отрывали слушателей от окружающей жизни» и «оживляли у некоторых впечатление» от просмотра этих же произведений в довоенных театрах[764]. «Театр давал нам величайшую из иллюзий: он на несколько часов освобождал нас от плена, переносил в прекрасную свободную жизнь»[765]. Даже при посещении иностранных спектаклей, где отсутствие языковых знаний обусловливало понимание на уровне «моя-твоя», пленные «искренне, до слез хохотали, вторя развеселившимся товарищам», были «очень довольны собой и окружающими»[766].

В особый вид лагерного искусства превратились театральные и концертные программки. Каждую из них местные художники украшали виньетками, изображениями музыкальных инструментов или главных героев действа. Нередко визуализация последних носила явный эротический оттенок[767]. В случае участия актеров или приглашенных лиц из числа чиновников немецких военных ведомств или пленных союзников программы составлялись на нескольких языках. Данные «шедевры» тщательно сохранялись как представителями комендатур для отчетности, так и самими пленными, высылавшими программки в письмах родственникам или забиравшими их при отправке домой.

Одним из организованных немецкой стороной видов досуга, особенно распространившимся в офицерских лагерях с 1915 г., стал кинематограф. Здесь даже при наличии развитого театрального кружка кино становилось «настоящим событием». О популярности этого времяпрепровождения свидетельствуют отчеты лагеря Нейссе, где за один год было организовано около 150 сеансов[768]. Показы носили исключительно развлекательный или ознакомительный характер: пленным демонстрировались красоты Германии (горные озера Верхней Баварии, Циллертальская долина, жемчужины Балтийского моря), научно-познавательные сюжеты (жизнь водных жуков, охота на больших змей и носорога), юмористические зарисовки (радости и страдания садоводов)[769]. Более выраженные пропагандистские цели имела демонстрация фильмов в просветительских лагерях. Особо тщательной цензуре подвергались игровые ленты с участием представительниц женского пола. В этом случае ведомства вели длительную переписку, обсуждая степень безопасности показа подобных фильмов в мужском сообществе[770]. В 1918 г. в ПВМ возникла инициатива использовать сеансы как один из видов поощрения солдат в рабочих командах за прилежное поведение и работоспособность. Перед просмотром предполагалось зачитывать на русском языке краткое содержание фильма. Однако с мест начали поступать протесты работодателей и ссылки на нежелание самих солдат посещать киносеансы по причине усталости после трудового дня[771].

Культурные мероприятия в солдатских лагерях чаще всего приурочивались к праздничным дням: масленице, пасхе, рождеству, когда пленные освобождались от работ на пол дня или на весь день[772]. До революции в России нерелигиозные торжества в лагерях были редкостью. Результатом взаимных договоренностей между враждующими сторонами стало празднование дня рождения императора, который дважды (в 1915 и 1916 гг.) был объявлен для всех военнопленных из России выходным днем. При организации праздничных мероприятий комендатуры ослабили цензуру, позволив включить в программы патриотические песни и выдержки из оперы М. Глинки «Жизнь за царя»[773]. К 1917 г. в лагерях сложилась традиция отмечать день поминовения усопших, когда все пленные или избранные делегации посещали места захоронения своих товарищей, произносили торжественные речи и организовывали церковные службы. В смешанных лагерях подобные мероприятия организовывались совместно с представителями других наций[774].

После повторной смены режима в России наряду с сохранившимися религиозными праздниками в лагеря пришла традиция революционных торжеств: 1 мая и годовщины социалистической революции. Советское представительство, пытавшееся распространить свое влияние на пленных, рассылало из Берлина специальные инструкции по организации мероприятий в нужном политическом ключе. Рекомендации содержали обязательную программу действа, тематику речей и лозунгов[775]. По этой же схеме в лагерях проводились тематические недели «Просвещения», «Коммунистов», «Пролетарской культуры»[776].

III.3. Лагерное сообщество как «однополый город»

С момента возникновения системы лагерей немецкое командование строго следило за предотвращением возможных контактов военнопленных с немецкими женщинами из числа мирного населения и обслуживающего персонала. Прачки и переводчицы не должны были нарушать границу колючей проволоки, даже в случае острой нехватки санитаров и врачей запрещалось привлечение медсестер Немецкого Красного креста к работе в лагерных лазаретах. С другой стороны, военные органы осознавали опасность длительного совместного содержания молодых мужчин и пытались предотвратить возможные эксцессы организацией постоянных физических упражнений и работ по благоустройству лагеря.

Обращение к теме противоположного пола стало неотъемлемой частью лагерной жизни, разговоров и публикаций: «Женщина — украшение жизни, источник былых счастливых грез, мгновений радости и ран глубоких и страданий. Ее нет в нашем однополом городе, но она живет у каждого в душе, в воспоминаниях прошлого и в грезах будущего…»[777]. Успенский в своих воспоминаниях подчеркивает, что «оторванные войной и пленом от своих матерей, жен, сестер и невест, мы все сильно тосковали по женской ласке»[778]. Даже в пропагандистской газете «Русский вестник» среди про- и антибольшевистских призывов пленные продолжали публиковать лирические стихи под названием «Сон солдата»:

Военнопленные настойчиво стремились к сохранению письменных контактов с оставленными в России женами и невестами: «Я всегда живу с мыслью о тебе, и в это тяжелое время сознание, что там далеко в дорогой родине, ты ждешь меня, дает мне силу и бодрость идти вперед»[780]. Кроме того, они пытались восстановить давно утраченные связи с удивленными этой настойчивостью представительницами противоположного пола[781]. В переделках народных песен «на новый лад» с наболевшим вопросом о верности оставшихся на родине дам сердца связывалось отсутствие продуктовых посылок:

Уже в межвоенный период тема сексуальности в лагерях военнопленных стала предметом обсуждения исследователей и публицистов. Целую главу ей посвятил М. Хиршфельд в своей научно-популярной работе «История нравов Первой мировой войны». Автор пришел к выводу, что «опыт плена и многолетняя патология сексуальной жизни превратили многих заключенных в душевных инвалидов»[783]. Особенно в среде офицеров многолетнее пребывание в закрытом мужском сообществе должно было вызывать процесс «демаскулинизации» (Ф. Бисс)[784]. Действительно, в заметках сестер милосердия, посещавших лагеря военнопленных, часто упоминаются проявления чувств, не свойственных мужчинам в обычной ситуации, тем более кадровым военным: «Полковник беззвучно зарыдал, слезы были на глазах у всех офицеров, с ними плакала я»[785] или: «…тысячи пленных запели «Боже царя храни», пели еле слышно. Тихие рыдания прорывались иногда…»[786].

Солдаты, жившие на работах вне лагеря и часто во всех смыслах заменявшие ушедших на фронт немецких мужчин, в меньшей степени страдали от сексуального голодания и в большей — от венерических заболеваний. Примечательно, однако, что лагерные комитеты и отдельные товарищи выражали отнюдь не брезгливость, а понимание и даже некую солидарность по отношению к последней достаточно многочисленной группе: «Кто из нас невиновен в том, чтобы при виде хорошеньких не соблазниться. Все мы природой созданы для жизни, и природа требует удовлетворения любовных страстей, бывают моменты, когда трудно устоять». Пленные признавали, что «некрасиво ругать за это» больных и выделяли на их лечение значительные суммы денег (до 400 марок ежемесячно)[787].

В публикациях межвоенного периода достаточно активно обсуждалась распространенность среди пленных гомосексуальных отношений. В немецких ведомственных источниках и русских эго-документах эта табуизированная тема отражена достаточно слабо. Материалы судебных органов Вюртемберга лишь однажды и очень скупо обращаются к факту проявления гомосексуальности среди русских солдат[788]. В. Деген, в свою очередь, упоминает 22 приговора, вынесенных русским пленным за совершение «противоестественных сексуальных действий»[789]. Только в мемуарах К. Левина, находившегося в австрийских лагерях, присутствует указание на сожительство театрального актера, исполнявшего женские роли, с богатым армянином: «Они ночевали вместе в отдельном помещении… и о них говорили нехорошо»[790].

Одним из вариантов восполнения отсутствия женщин в лагерной жизни стали «графические проекции» (М. Хиршфельд). Военнопленные украшали свои комнаты рисунками эротического и даже порнографического содержания[791]. В подобном ключе оформлялись театральные программы или, к примеру, плакат, оповещавший о выставке работ русских и французских офицеров лагеря Ингольштадт в пользу нуждающихся солдат. Центральной фигурой композиции стала нарочито вульгарная обнаженная белая женщина в окружении двух арапчат в экзотических одеждах[792].

Наиболее исследованным аспектом компенсации демаскулинизации пленного сообщества является деятельность лагерных театров. Г. Пёрцген на основе опыта немецких военнопленных отмечал, что появление хороших постановок с участием лже-женщин способствовало исчезновению в лагерях «эпидемий гомосексуальности». Наличие в труппе так называемых «див» являлось гарантией успеха театра, при отсутствии таковых он «быстро сворачивал свою деятельность»[793]. М. Хиршфельд также приводит примеры получения «дивами» от своих поклонников в подарок цветов, конфет, косметики и даже ювелирных украшений[794].

Сходную роль играл театр и в среде русских военнопленных. В одном из номеров журнала «Сквозняк» автор небольшой заметки не сумел скрыть своих эмоций оттеатральной постановки с женскими ролями: «На сцене женщины (пусть и фальшивые!), да не одна, а целых четыре»[795]. В рукописной монографии о деятельности театра в офицерском лагере Нейссе особое внимание обращалось на талант перевоплощения актеров в представительниц прекрасного пола: «Благодаря исполнителям женских ролей не чувствовалось, что эти роли исполняют мужчины»[796]. Успенский в своих мемуарах о лагере Гнаденфрай писал: «Не обходилось, конечно, и без „ухаживаний“ за нашими театральными „примадоннами“. На каждом спектакле в антрактах „обожатели“ под разными предлогами старались проникнуть в дамскую уборную, а после спектакля непременно подносили огромные букеты цветов». Увеличенный фотопортрет одной из «примадонн» стал центральным экспонатом художественной выставки[797].

В Деберлице по поводу лучшей «исполнительницы» разгорелись жаркие газетные баталии. Штатный театральный критик С. Горный в одном из номеров лагерного журнала воспел одного из актеров: «Перед вами здесь Войницкий в одной из своих ролей. Кто видел его, тот помнит, что трудно было верить, что это мужчина, а не полная обаяния и женственности красавица». В ответ на это анонимный автор уже в следующем номере опубликовал очерк «Из-за женщины»: «…я не имею ни малейшего желания здесь в плену из-за женщины поссориться, выйти с ним на дуэль или затеять газетную полемику… Выставив Войницкого как артиста в образе женщины, Горный ни словом не обмолвился о Тухшнайде, который не менее, а в некоторых ролях и более проявил ту же женственность… Это были неподражаемые женщины-подростки в одних ролях и женщины-дамы — в других»[798]. Примечательными здесь становятся серьезность соперничества за признание своей «фаворитки» лучшей, а также упоминание возможной «ссоры» и даже «дуэли» как средства разрешения мужского спора.

Одной из официально разрешенных возможностей общения с противоположным полом для русских пленных стали визиты сестер милосердия в составе нейтральных красно-крестных комиссий. И если солдаты, имевшие возможность контактировать с немками на работах вне лагеря, видели в этих посещениях повод пожаловаться на свою долю и попросить защиты, то ожидания и реакции офицеров окрашены иными эмоциями. Один из заключенных крепости Кёнигштейн признавался в письме, что перед визитом сестры пленное сообщество охватило значительное беспокойство: «В лагере появилось новое лицо, да еще и женского пола. За наше двухлетнее пребывание мы видим подобное второй раз [за год до этого лагерь посещала еще одна комиссия — О.Н.]». Все офицеры «перед ее приездом привели себя в порядок». Показательными являются также отклики на визит: один из старших офицеров отмечал, что после разговора с сестрой «почувствовал себя на 30 лет моложе». Его более молодой сослуживец в романтическом порыве посвятил уехавшей генеральше Клюевой (жене своего корпусного командира) целую поэму[799]. Сходное описание присутствует и у Успенского: «Тусклая монотонная жизнь нашего лагеря была неожиданно, как лучом солнца, освещена посещением русской сестры милосердия… Восторженно, с цветами в руках мы встретили эту даму. Ведь это была первая женщина, переступившая порог нашего заключения!.. Шутки и веселый смех впервые искренне и беззаботно зазвучали среди нас…»[800]

Тема противоположного пола нашла свое устойчивое выражение в лагерном фольклоре. Ее расцвет пришелся на период перед отправкой на родину, когда военнопленные были охвачены не только нетерпением, но и страхом перед возвращением к мирной жизни. Газета «Сквозняк» попыталась инициировать на своих страницах обсуждение перспектив возвращения домой и будущее общение пленных, особенно холостых, с женским полом: «По слухам, в России образовалась «Лига молодых девушек», участницы которой отказываются выходить замуж за военнопленных. Как быть? Редакция ставит этот вопрос товарищам и просит их присылать свои мнения и советы для того, чтобы общими усилиями предотвратить грозящую беду. Торопитесь! Поможем несчастным холостякам»[801].

Распространенность разговоров о женщинах среди репатриируемых отмечал возвращавшийся с ними в Россию В.Б. Шкловский. По его словам, в поезде бывшие пленные часто рассказывали друг другу истории о существовании в Киеве публичных домов, «где прислуживают сестры в белых халатах, а пришедших сперва моют». Автор признавал, что это были не циничные шутки, а «просто мечта о хорошем чистом публичном доме». При этом сами рассказчики искренне верили в свое повествование, искали эти дома по всему Киеву и выпытывали друг у друга адрес[802].

Другая распространенная среди пленных байка была порождена лагерными слухами об излишней свободе немцев в России и их отношениях с русскими женщинами. Согласно одному из вариантов рассказа, пленный, едущий в Россию, встретил на станции свою жену, отправившуюся с венгерцем [в других случаях австрийцем или немцем — О.Н.] к нему на родину. «Солдат сперва снимает с венгерца золотые часы — образ явно эпический, потом раздевает его, снимает с него нарядное платье, потом отбирает сундуки и, наконец, убивает, а жену везет в Россию, говоря спутникам: „У нее допытаюсь, кому что продала, а потом убью!“». Шкловский добавляет, что этот рассказ скорее всего был сложен еще в лагерях, так как цены на проданное женщиной добро соответствовали довоенному уровню[803]. Менее литературный вариант этого фольклорного произведения был помещен в омской газете «Заря»: «Возвращающийся из Германии эшелон с пленными встретился на станции с эшелоном, везущим немцев. Один из русских увидел с немцем свою жену, началась драка, отбили женщину. «До первого места доехать бы только — в прорубь брошу». Как они поладили, неизвестно»[804].

[739] ГАРФ, ф. 9491. оп. 1.д. 196. л. 6. Переписка Советского бюро с лагерями военнопленных. 1920 г.

[740] HStA Stuttgart, М 400/3, Bue 5, Kommandantur Ulm, 20.11.1918.

[741] BayStA. Stv.GenKdo I. A.K., Nr. 1395, Inspektion der Kriegsgefangenenlager des I. A.K., 26.3.1919.

[742] ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 110, л. 23. Лагерь Штаргард, июль 1919 г.

[743] ГАРФ. ф. 9491, оп. 1, д. 33, л. 345. Обращение военнопленных лагеря Коттбус в Советское бюро, август 1920 г.

[744] См.: там же, ф. 9488, оп. 1, д. 90, л. 58; ф. 9491, оп. 1. д. 37, л. 114; д. 38. л. 21; д. 161, л. 5. Переписка Советского бюро с лагерям военнопленных, 1920 г.

[745] Там же, ф. 9488, оп. 1, д. 23, л. 21. Из консульского отдела лагеря Альтдамм. Декабрь 1921; д. 37, л. 172. Переписка Советского бюро с лагерями военнопленных, 1920 г.

[746] Там же, ф. 9488, оп. 1, д. 4, л. 3; ф. 9491, оп. Т. д. 59. л. 304. Переписка Советского бюро с лагерями военнопленных. 1921 г.

[747] Там же, ф. 9491, оп. 1, д. 206, л. 38. Переписка Советского бюро с лагерями военнопленных, 1920 г.

[748] Там же, д. 33. л. 366. Переписка Советского бюро с лагерями военнопленных, 1920 г.

[749] Там же, д. 208, л. 120. Переписка Советского бюро с лагерями военнопленных. 1920 г.

[750] См.: там же, л. 87. Переписка Советского бюро с лагерями военнопленных, август 1920.

[751] Там же, л. 74. Примерный наказ делегату Второго съезда военнопленных, 1920 г.

[752] Там же, л. 43 и далее. Резолюция общего собрания Кенигсмоор (подобные резолюции были отправлены из лагерей Гюстров. Цербст, Хемниц, Франкфурт на Одере, Бауцен, Целле, Минден, Нойгаммер, Гаммельбург и др.).

[753] Там же, д. 59, л. 230. Переписка Советского бюро с лагерями военнопленных, 1920 г.

[754] Там же, ф. Р-6674, оп. 1, д. 1, л. 2. Лагерь Целле. 26.6.1916; ф. 3341, оп. 1, д. 210, л. 118, Отчет о деятельности Союза молодых христиан в лагерях.

[755] Hinz U. Gefangen. S. 117. Е. Сергеев, напротив, трактует организацию лагерного досуга как одно из важных средств немецкой пропаганды среди русских военнопленных. См.: Sergeev Е. Kriegsgefangenschaft und Mentalitaeten. S. 360.

[756] ГАРФ, ф. Р-6674, оп. 1, д. 2, л. 17–90. Макашов А.А. Художественный кружок лагеря пленных офицеров в Нейссе. 1917; ф. 9488, оп. 1, д. 110, л. 67. Лагерь Штаргард. 18.7.1919.

[757] Barch, R 1508/1812; ГАРФ, ф. Р-6674, оп. 1, д. 1. л. 4. Программа 3 русского концерта. 21.1.1916; л. 5-23. Шпротау. 1916.

[758] См.: Успенский А.А. В плену.

[759] См.: Barch-МА, MSg 201/969, Russische Theaterprogramme, 1917; Barch, R 1508/1813, Lager Neisse; R 1508/1808, Russisches Theater, 25.11.1917; ГАРФ, ф. P-6674, оп. 1, д. 1, л. 43. Офицерское казино в лагере Райхенберг.

[760] ГАРФ.ф. Р-6674, оп. 1, д. 2, л. 17–90. Макашов А.А. Художественный кружок лагеря.

[761] Barch, R 1508/1814, polnische und ukrainische Theaterprogramme 26.12.1916: Barch-МА, MSg 201/969, Russische Theaterprogramme. 1917.

[762] Barch, R 1508/1810, Lager Friedeberg, 1917; ГАРФ.ф. Р-6674,оп. 1, д. 2, л. 106. Макашов А.А. Художественный кружок; Успенский А.А. В плену.

[763] SaechsHSta, 11348, Stellvert. Generalkommando, Nr. 166. Lager Skalmirschuetz, 1918; Lager Koenigsbrueck. 6.5.1918; 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr. 587. 26.11.1918.

[764] ГАРФ, ф. P-6674, оп. 1, д. 2, л. 17–90. Макашов А.А. Художественный кружок.

[765] Цит. по: Абдрашитов Э. О социальной ностальгии российских военнопленных. С. 133.

[766] Сквозняк. 1917. № 2.

[767] См. Barch-МА, MSg 201/969, Russische Theaterprogramme, 1917.

[768] ГАРФ.ф. P-6674, оп. 1. д.2, л. 17–90. Макашов A.A. Художественный кружок.

[769] SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6910. Lager Doebeln. 10.1.1916.

[770] HStA Stuttgart М 77/1, Bue 896, Lager Ulm. 1917.

[771] SaechsHSta, 11352, Stellvert. Generalkommando, Nr. 728. Offizier der Kinoaufklaerung, 1918; HStA Stuttgart, M 77/1, Bue 468, Inspektion der Kriegsgefangenenlager des VII. A.K., 20.08.1918.

[772] Barch, R 1508/1811, Theaterabend in Guestrow, 17.12.1916; ГАРФ, ф. P-6674, оп. 1, д. 1, л. 35–36. Лагерь Мюнстер. 25.4.1916.

[773] Barch, R 1508/1809, Lager Doebeln, 6.12.1916.

[774] См., например: Сквозняк. 1917. № 3.

[775] ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 4, л. 17. Инструкции Бюро по празднованию Первого мая, 1921 г..: ф. Р-7494, оп. 1, д. 2, л. 13. Лагерь Губен, 5 ноября 1921.

[776] См.: BayHSta, M Kr. Nr. 1706, Lagerplakat, 25.11.1920; ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 4, л. 4.

[777] Barch-МА, MSg 200/730, Doeberitz-Gazette, Nr. 2. 3.

[778] Успенский А.А. В плену.

[780] РГВИА, ф. 14928, оп. 1, д. 2, л. 14. Письмо прапорщика Шапошникова жене, 1916 г.

[781] ГАРФ, ф. 6163, оп. 1, д. 1, л. 5. Почтовая карточка. 1915 г.

[783] См.: Hirschfeld М. Sittengeschichte des Ersten Weltkrieges. Hanau am Main, 1965. 2 Aufl. S. 386.

[784] Подробнее о понятии демаскулинизации военнопленных на материале Второй мировой войны см.: Biess F. Maenner des Wiederaufbaus — Wiederaufbau der Maenner. Kriegsheimkehrer in Ost- und Westdeutschland // Hagemann K., Schueler-Springorum St. (Hg.) Heimat. Front. Militaer und Geschlechterverhaeltnisse im Zeitalter der Weltkriege. Frankfurt am Main 2002. S. 345–369. К «женской теме» в армии периода Первой мировой войны см.: Hacker Н. Die Frau als Regiment-geheinis. Irrationen zwischen Front und Geschlecht im Ersten Weltkrieg // Eifert Chr., Seifer R. (Hg.) Soziale Konstruktionen — Militaer und Geschlaechtverhaeltnis. Muenster. 1999. S. 135–154.

[785] Казем-Бек П.А. Поездка по Германии во время войны русской сестры милосердия. С прибавлением извлечений из отчета по осмотру лагерей ВП. Пг., Сенатская типография, 1917. С. 45.

[786] Отчет сестры милосердия А.В. Романовой // Вестник Красного Креста. 1916. № 6. С. 2011.

[787] ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 110, л. 40, 105. Воззвания лагерного комитета Штаргардт. 1919 г.

[788] HStA Stuttgart, М 1/7, Bue. 22, Gerichtsurteile, 1916; Lager Ulm, 09.01.1919.

[789] Doegen W. Kriegsgefangene. S. 137.

[790] Левин. К. Записки из плена. С. 77.

[791] См.: Hirschfeld М. Sittengeschichte. S. 367–386; а также Poerzgen Н. Theater ohne Frau. Das Buehnenleben der kriegsgefangenen Deutschen 1914–1920. Koenigsberg 1933. S. 77–90.

[792] См.: BayHStA, Staudinger Sammlung, Nr. 21596, Offiziersfort Orff: Ausstellung.

[793] Poerzgen Н. Theater ohne Frau. S. 77–90.

[794] Hirschfeld M. Sittengeschichte. S. 367–386.

[795] Сквозняк. 1917. № 2.

[796] ГАРФ, ф. Р-6674, оп. 1, д. 2, л. 22. Макашова А.А. Художественный кружок.

[797] Успенский А.А. В плену.

[798] Barch-MA, MSg 200/730, Doeberitz-Gazette, Nr. 2, 3.

[799] См.: SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 7081, Lager Koenigstein. 18.10.1916.

[800] Успенский A.A. В плену.

[801] Сквозняк. 1917. № 3.

[802] Шкловский В. Сентиментальное путешествие. — М., 1990. С. 176–177.

[803] Там же. С. 177.

[804] Заря. 1919. 4 февр.