«Другой военный опыт»: российские военнопленные Первой мировой войны в Германии (1914-1922): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Система немецкой цензуры прямо или косвенно определила форму и содержание писем военнопленных. Не имея возможности открыто ей противодействовать, солдаты и офицеры, а также их родственники часто пассивно приспосабливались к нему, сообщая в переписке лишь дозволенные сведения[937]. Все же части корреспондентов удалось выработать определенные стратегии обхода заданных информационных барьеров.

Несмотря на первоначальное стремление немецких военных органов воспрепятствовать контактам между отдельными лагерями и рабочими командами, практика содержания военнопленных доказала невозможность последовательной реализации данного принципа. Возникшая с увеличением количества пленных и усложнением организационных структур системы лагерей массовая флуктуация заключенных сопровождалась интенсивным обменом информацией.

После заключения Брест-Литовского мирного договора и образования Советского бюро по делам военнопленных в Берлине эта организация стала своеобразным связующим звеном между комитетами отдельных лагерей, а также между военнопленным сообществом и Советской Россией. Организованное при посредничестве Бюро Совещание военнопленных в Берлине, а также открытие памятников умершим военнопленным с участием делегаций из окрестных лагерей и рабочих команд способствовали налаживанию контактов и обмену сведениями о состоянии питания и степени свободы у соседей. Данные сведения становились основой требований в адрес комендатуры своего лагеря, ПВМ или советских представителей.

Незначительное количество газет, имевших хождение среди пленных солдат и офицеров Российской империи, подразделялось на три категории: созданные по инициативе самих пленных, выпускавшиеся пленными с подачи и под руководством пропагандистских институтов, печатавшиеся и централизованно распространявшиеся немецкими и австрийскими военными органами[939].

Первую группу составили пять русскоязычных изданий: «Сквозняк» (солдатский лагерь Нюрнберг, редактор Л. Либерберг), «Журнал лагеря военнопленных Дёберитц» (солдатский лагерь Дёберитц, редактор Н. Левитин), «Вестник пленных» (офицерский лагерь Фридрихсфельд), «Новости дня» (офицерский лагерь Нейссе), «В замке» (офицерский лагерь Райзен). Если первое и второе издания были выпущены только в количестве трех номеров, третье — в восьми, то «Новости дня» насчитывали несколько сотен выпусков. Тематически все русские газеты концентрировались на лагерной жизни и отказывались обсуждать политику или военные события. Содержание «Сквозняка» составляли карикатуры, лагерный фольклор, отчеты комитета помощи, сообщения о текущих изменениях в положении пленных, лагерная хроника и объявления о предстоящих мероприятиях[940]. Русская часть выпускавшейся совместно с польскими, английскими и французскими военнопленными «Doeberitz-Gazette» насчитывала всего несколько страничек и была заполнена критическими отзывами о театральных представлениях, стихами и фельетонами[941]. Примечательно, что некоторые газеты были допущены к распространению в других лагерях и к отсылке в Россию.

С целью пропаганды среди национальных меньшинств Российской империи идей независимости и германофильских воззрений немецкие военные органы и российские эмигрантские организации инициировали выпуск газет в просветительских лагерях. Военнопленные здесь выступали в качестве пассивной читательской аудитории, и только явные сепаратисты из их числа привлекались к написанию статей. Польскоязычные «Будущее», «Польский курьер», «Военнопленный» и «Наша мысль» были основаны немецким командованием в перспективе провозглашения независимого польского государства и с целью снятия противоречий между декларациями Центральных держав и их политикой на оккупированных территориях. Данный круг газет (особенно «Наша мысль», редактировавшаяся военным священником) значительное внимание уделял не только пропаганде идей новой Польши, но и обсуждению религиозных вопросов. Не предназначавшиеся для распространения среди общественности издания для военнопленных украинцев: «Союз Украины», «Громадская думка» (Вецлар), «Рассвет», «Селянин» (Зальцведель), «Ново зоря», «Вильне слово» — финансировались эмигрантским «Союзом вызволения Украины» и были наполнены антирусской и пронемецкой пропагандой. В «Селянине» обсуждались достижения немецкого сельского хозяйства, которые украинцы после окончания войны должны были применить у себя на родине. Позже, после поражения гетмана Скоропадского и поворота Украины в сторону Советской России, украинские газеты были запрещены либо попали под жесткую цензуру. Помимо названных печатных органов среди соответствующих народностей распространялись латвийское, грузинское и эстонское издания. Особую роль в национальной пропаганде играла межлагерная газета «Джихад», выпускавшаяся для пленных мусульман (арабов, индусов и «татар») и призывавшая их к священной войне против неверных в поддержку Турции и союзных ей Германии и Австрии.

К последней категории газет относились «Русский вестник» и «Неделя», издававшиеся, соответственно, немецкими и австрийскими военными органами. «Русский вестник» содержал некомментированные сводки с фронта, статьи о русской политике и фельетоны «поучительного характера» о Германии[942]. Помимо финансовых вливаний ПВМ, печатный орган существовал за счет подписки и публикации рекламных объявлений, предлагавших военнопленным самые разнообразные товары и услуги. По утверждениям издательства, уже к 1916 г. газета, выпускавшаяся тиражом в 150 тыс. экземпляров, насчитывала 50 тыс. абонентов в лагерях военнопленных, кроме того, 800 экземляров расходились в нейтральных странах: Швейцарии, Норвегии, Дании и Швеции среди русскоязычного населения. С 1917 г. издание нелегально распространялось среди русских солдат на фронте. Примечательно, что последовавшее в этом же году переименование его в «Русский социалист» резко снизило интерес к нему за границей[943]. По свидетельству самих военнопленных, в лагерях мало верили публикуемой в газете информации. Популярностью пользовалась только колонка вопросов в адрес редакции о правовом положении пленных, а также раздел поиска родственников или однополчан, оказавшихся в плену[944].

Вследствие недостатка внешней информации и ее фальсификации со стороны германских властей значительную, а иногда и определяющую роль в жизни военнопленных играли слухи. Прежде всего, они стали каналом выражения ожиданий и страхов, распространенных внутри пленного сообщества. Например, уже в ходе войны стало ясно, что прописанная в Гаагской конвенции возможность освобождения офицеров из плена под честное слово останется в условиях нового противостояния неиспользованным реликтом. Однако в среде русских офицеров настойчиво циркулировал слух о французе, якобы отпущенном немецкими военными органами к больной матери. Именно этот слух-надежда подталкивал писать в адрес немецкого правительства прошение об отпуске для свидания с умирающими родителями[946].

Среди офицеров также курсировали слухи, что досрочное возвращение в Россию возможно через денежные пожертвования в Норвежское общество Красного Креста. Число поверивших данной информации было настолько значительно, что ПВМ было вынуждено проводить в лагерях разъяснительную работу[947]. Распространявшиеся практически с самого начала войны немецкой стороной известия о заключении сепаратного мира с Россией часть военнопленных, в основном солдаты, передавали дальше, выражая в них надежду на окончание войны и возвращение домой. Офицеры, напротив, делились ими с оттенком страха: «В лагере распространяется слух, что будет подписан мир. Я не поверю, что я смогу пережить такой позор. Что было и что получилось?»[948] Среди солдатских слухов-страхов стоит упомянуть (основанные на боязни потерять с трудом нажитое имущество) известия, что перед отправкой на родину комендатура отбирает вещи. Подобная информация вызывала мгновенное оживление на лагерной толкучке, где военнопленные массово стремились сбыть все излишки[949].

Уже из последнего примера видно, что слухи становились наиболее действенным мотивирующим средством, стимулировавшим отдельные личности и целые группы к пассивному сопротивлению или активному противостоянию вооруженной охране. В одном из лагерей исходящие от возвращавшихся из плена немецких солдат рассказы о более приемлемых условиях жизни в России стремительно обрастали невероятными подробностями, основанными на собственных представлениях об идеальном содержании: немцы не охраняются, носят гражданскую одежду, едят белый хлеб и пьют с жителями кофе. Буквально на следующее утро русские солдаты потребовали улучшения условий работы, прибавку к зарплате и белый хлеб[950]. Распространяемая (в том числе и в русской прессе) информация о более человечном обращении с пленными в Австрии была четко усвоена русскими солдатами и продолжала циркулировать в германских лагерях в качестве слухов. Многие пленные при попытках побега направлялись именно к австрийской границе в надежде, если и не достичь России, то попасть в более сносные условия[951]. После неудачной попытки немецких военных органов скрыть от заключенных информацию о революции в Германии она прошла по лагерям волной слухов о новом правовом положении военнопленных и повысила интенсивность сопротивления охране, приведшую к кровопролитиям[952]. Среди солдат в рабочих командах распространилось мнение, что в случае симуляции болезни или неудачной попытки побега они имеют шансы быть отправленными в лагерь, откуда проще попасть в очередь на отправку[953]. После официального объявления о начале репатриации слух об отходе из того или иного лагеря большого транспорта вызывал не только значительные волнения, но и массовое бегство военнопленных в этот лагерь или в славянские области бывшей Австро-Венгрии, где (опять же по слухам) отправка велась полным ходом[954].

Редко слухи формировались и использовались самими военнопленными для оказания противодействия немецкой администрации. К примеру, офицеры одного из лагерей через переводчиков распространили информацию, что 1 июня 1917 г. во всех лагерях после дообеденной переклички военнопленные собираются начать восстание, планируют уничтожить дороги и мосты, телеграфы и телефоны и в возникшем беспорядке осуществить попытку массового бегства. ПВМ даже объявило чрезвычайное положение[955], однако цензура других лагерей не подтвердила тревожные сведения. В Саксонии немецкие военные органы устроили масштабную акцию по поиску мифической кассы Самсоновской армии, таинственно исчезнувшей в битве при Танненберге. Поводом для этого послужило сообщение одного из офицеров, что у его товарищей в одежде и в церковном помещении спрятана приличная часть утерянных денег. Однако повальные обыски в Кенигштейне, Бишофсверде и Дебельне не дали результата и привели лишь к многочисленным протестам старших по званию в испанское посольство[956]. В пропагандистских лагерях с помощью слухов патриотически настроенные пленные пытались противодействовать сепаратистской пропаганде среди национальных меньшинств, утверждая, что согласившихся на сотрудничество солдат и офицеров немецкое командование отсылает на фронт[957]. Эта информация в совокупности с угрозами физической расправы значительно затрудняла деятельность агитаторов.

Жаргон превратился для пленных в связующую нить с утраченной свободой и привычным образом жизни на родине, а также стал способом сопротивления постоянному надзору часовых и коменданта. Он облегчал складывание новой групповой идентичности и помогал посредством обозначения экстремальных условий привычными понятиями принять и в известной степени примириться с окружающей действительностью. О данной функции жаргона свидетельствует, например, самоопределение обитателей лагеря как жителей городов: штреенцы (заключенные лагеря Штроермоор), альтдамовцы (заключенные лагеря Альтдамм)[958], избавлявшее пленных от постоянного напоминания о статусе заключенных. В свою очередь, офицеры с иронией именовали себя «заслуженными гефангенами»[959].

В обиходную речь вошли такие устойчивые выражения, как «собачка» (самогон) и «черпак» (уборка лагерных туалетов). За нелегальную «торговлю собачки», воровство и другие нарушения лагерных порядков военнопленный мог быть приговорен лагерным комитетом к «трем дням черпака»[960]. Введенные комендатурами для предотвращения побегов и скапливания у пленных немецкой валюты лагерные деньги пленные называли «ласточками» или «мушками», так как из-за небольшого размера и плохого качества бумаги они грозили разлететься от малейшего дуновения ветра[961].

Иногда русские военнопленные перенимали выражения, используемые представителями других национальностей в лагерях: одно из наказаний, представлявшее собой запирание в деревянной клети под дождем или снегом, с подачи англичан именовалось «подводная лодка», другое, заключавшееся в изоляции пленного на несколько дней на ограниченном пространстве под открытым небом, — «бивак»[962]. Попытки побегов именовались «полетами». Утешением в заключении становились поговорки, типа «хуже, чем было, не будет» или присказки: «доля солдата русской армии хуже собачьей, а до мира далеко, як до солнца». В общении с лагерной администрацией, например, во время опросов о ситуации в русской армии, военнопленные прикрывались заученной армейской формулировкой «не могу знать»[963].

Плен означал не только столкновение с чужой языковой средой, но и необходимость хотя бы поверхностного в нее погружения. Немецкие органы в своих отчетах о смертности среди пленных сообщали, что большинство несчастных случаев происходило на производстве «по вине самих погибших из-за незнания немецкого языка»[964]. Кроме того, языковые различия приводили к неправильному пониманию распоряжений лагерной охраны, что влекло за собой применение физического насилия[965]. В связи с этим в лагерях был введен своеобразный языковой ликбез, в ходе которого военнопленным объяснялся смысл основных команд, принятых в немецкой армии при поверке, на марше и для приветствия старшего по званию. При входе немецкого офицера в помещение и команде «Achtung» («Внимание») солдаты должны были стоять смирно до тех пор, пока не будет отдан приказ «Ruehrt euch» («Вольно»). В случае выхода за пределы лагеря при встрече офицера на марше колонна пленных должна была реагировать на выкрики: «Achtung», «Augen rechts (links)» («Равнение направо (налево)»), «Ruehrt euch»[966]. При окрике «Halt!» («Стой!») пленные должны были немедленно останавливаться, в противном случае, охрана, полиция и пограничники были обязаны стрелять на поражение[967].

Для солдат знакомство с письменным немецким становилось обязательным хотя бы на уровне написания адресов лагерей и рабочих команд, без чего было невозможно получать корреспонденцию из дома. Различные комитеты помощи, а позже и Советское бюро призывали военнопленных «писать свой адрес четко и по-немецки»[968]. Редакторы лагерных газет также считали целесообразным вставлять в русский текст топографические и организационные обозначения на немецком языке: «на местном кладбище Sued-Friedhof состоится торжественное поминовение усопших»; «с требованиями обращаться Russische Bibliothek, KGLager Nuernberg»[969]. Кроме того, согласно сделанным в лагерях фотоснимкам и рисункам в лагерных газетах, все внутренние объекты: кухня, почта, школа — снабжались немецкими вывесками[970].

Минимальные знания языка повышали шансы на выживание в лагерях и рабочих командах, а также увеличивали вероятность успеха при попытках побега. Немецкие органы отмечали, что военнопленные не просто доставали гражданскую одежду, но и по пути к границе спокойно «обращали к прохожим слова приветствия, хотя это вообще были единственные слова, которые они знали». Мирных жителей не случайно убеждали в необходимости вести продолжительные беседы с подозрительными лицами, чтобы опознать в них таким образом беглых военнопленных[971]. В офицерских лагерях поводом для поддержания и углубления языковых знаний становилось вынужденное бездействие, а также созданные комендатурой условия. Например, в Галле приказы и распоряжения лагерной администрации, сохранившиеся в виде настенных объявлений для пленных, не переводились на русский язык[972].

Об интенсивности процесса приобщения офицеров и солдат к чужой языковой среде свидетельствуют многочисленные обращения в русские и зарубежные общественные организации (Заграничный комитет РСДРП, Лозаннский комитет помощи русским военнопленным, Общество народного издательства для русских военнопленных им. Герцена и др.) с просьбами выслать учебные пособия по немецкому языку для активно функционировавших в лагерях школ[973]. Свой вклад в развитие языковых знаний среди военнопленных нерусских народностей из Российской империи внесли немецкие военные и политические органы, убежденные, что «уже то обстоятельство, что большое количество военнопленных выучит немецкий язык, может быть позднее использовано» для распространения германского влияния в новых государствах, создаваемых на окраинах Российской империи[974].

Письма и обращения военнопленных в различные организации, отражающие непосредственный процесс коммуникации в лагерях, а также созданные позже воспоминания свидетельствуют о возникновении у большинства рядовых пленных устойчивой привычки встраивать в устную и письменную речь отдельные немецкие слова. Примечательно, что при их произнесении и написании солдаты использовали кириллицу и склонение в соответствии с правилами русской грамматики: «потребовать от комендатуры увеличение количества аусвайсов»; «потом послали к бауру»; «завышенные цены в кантине»; «немецкие священники отказываются нас исповедовать, так как мы ортодоксы» и т. д. Кроме того, некоторым словам придавалось более удобное звучание, например, немецкие пфенниги оказавшиеся в плену крестьяне превратили в «феники»[975].

Интенсивную, но своеобразную языковую практику проходили солдаты и унтер-офицеры, работавшие на немецких предприятиях и в поместьях. Охранники и хозяева сообщали, что при общении с пленными специально употребляли исключительно простые грамматические формы с целью облегчения понимания. Так, при судебном разбирательстве об оказании военнопленными сопротивления своему работодателю последний уверял, что отдавал приказы работнику «на ломаном немецком, чтобы тот лучше понял»: «Почему ты не носить фрукты, ты — большой, ты — сильный, ты фрукты носить»[976]. Соответственно, после длительного пребывания на работах военнопленные пытались выстраивать целые предложения на немецком языке, сконструированные, однако, на основе неопределенных форм частей речи. Один из судебных протоколов упоминал употребление русским солдатом угроз на немецком языке: «Posten zwei Meter, ich tot, du tot!» (пост два метра, ты мертв, я мертв) или «nix arbeiten» (ничего не работать)[977]. В другом случае пленный заявил хозяйке: „Du nicht Patron, ich Patron“ (ты не патрон, я патрон)[978].

Уже после репатриации пленные при опросах презентировали подобную языковую форму в качестве знания немецкого языка. Согласно письменному анкетированию, проведенному среди небольшой партии прибывших в 1920 г. в Уфу военнопленных-татар, практически половина опрошенных заявила, что разговаривает по-немецки, не имея при этом навыков чтения или письма на других языках[979]. Уровень языковых знаний вернувшихся из плена солдат иллюстрирует в своих воспоминаниях А. Окнинский: «Некоторые… бывшие в плену продолжительное время научились говорить по-немецки. Но что это был за язык! В этом отношении особо отличался крестьянин села Подгорного Саблин. Он говорил на исковерканном на свой лад platt-deutsch, и я ничего другого из его немецкой речи не мог понять, кроме «Guten Morgen». При встрече со мной он всегда поднимал котелок вверх и в сторону и говорил: «Морин». Был в Подгорном еще один из бывших в немецком плену. Этот, хотя знал по-немецки очень мало слов, выговаривал их правильнее Саблина…»[980].

Тем не менее, для многих бывших военнопленных немецкий язык становился после окончания войны стартовым капиталом при приспособлении к новому советскому обществу. В адрес советского представительства в Германии и в другие организации регулярно поступали обращения из лагерей с просьбой дать возможность занять какую-то административную должность на основании владения немецким. И если офицеры ссылались на действительное знание языка: «Готов немедленно предложить мою кандидатуру комиссариату финансов или всероссийскому экономическому совету. В этой или другой администрации могу крайне продуктивно работать в области международных отношений — в большей степени с Германией, так как владею языком и теоретическими познаниями. Закончил Московский университет»[981], — то вернувшиеся на родину солдаты в попытках приобретения значимых позиций в государственных и партийных органах присовокупляли к своему мнимому владению языком приукрашенный революционный опыт: «в плену… немало поработал в пользу Советской России… при свержении германского царизма я строил баррикады в Берлине… ездил по фабрикам, вел пропаганду среди рабочих и подвергался аресту… Прошу дать мне какую-либо должность, чтобы ездить в Германию с какой-либо делегацией, хотя бы по торговому делу, а если можно, помочь нашим товарищам в Германии для расширения коммунизма среди германского пролетариата»[982].

С целью преодоления двойной цензуры корреспонденции с немецкой и русской стороны военнопленные и их родственники прибегали к различным уловкам: от тайников и специальных жидкостей для написания до использования особых знаков и иносказаний. Немецкие военные ведомства, которые регулярно обменивались опытом противодействия подобным ухищрениям, свидетельствовали об использовании для передачи информации внутренней стороны конвертов, крошечного квадратика под почтовой маркой, сигаретных гильз, хлеба, клубков шерсти или двойного дна посылочных ящиков[983]. Поверх обычного текста и между строк пленные писали луком, молоком или уриной[984]. Некоторые буквы в письмах подчеркивались, другие писались с особым нажимом или обводились дважды, в середине или в конце предложения появлялись заглавные буквы, которые при сопоставлении превращались в скрытые послания[985]. По сведениям немецкой цензуры, знаки «―» и «+», а также буквы «о, п, х» сообщали о качестве жизни в лагере. Если в выражении «Кормление наше хорошо» в буквах «о» ставились точки, предложение должно было приобретать обратный смысл, то же значение имел оторванный уголок почтовой карточки. Использование тайнописи в корреспонденции военнопленных подтверждалось и русскими цензорами. В ГУ ГШ был составлен целый перечень условных знаков, к которым чаще всего прибегали военнопленные при передаче информации родственникам. Например, заглавные буквы «ГХМ» должны были читаться как «Германия хочет мира», «РМ» — «работами мучают» и т. д. Кроме того, письмо, написанное косыми строчками, или с оторванными уголками должно было обозначать плохую жизнь в плену[986]. Список предполагаемых знаков распространялся в России среди провинциальных цензоров в качестве инструкции.

Военнопленные выработали множество вариантов сообщения об истинных условиях содержания в плену. Чаще всего они превращали передающие нужную информацию слова в фамилии, надеясь на автоматизм действий и невнимательность переводчиков: «Голодников», «Голодарев», «Мясников», «Масляков» и т. д. В полном виде послание выглядело вполне безобидно: «Я живу здесь с Ермолаем Кормильичем Голодухиным, с которым ты вскоре познакомишься, мы с ним неразлучны». Иногда при написании даты вместо слова «года» писалось «голода»[987]. С этой же целью пленные еврейского происхождения вставляли в послания выражения на иврите: «От Исаака Борис часто получает письма, также от Меер Ялоп. Он вместе с Хазер-Лехем, так он пишет». В примечаниях немецкого переводчика пояснялось, что первое выражение означает «в Германии в плену», второе — «мало хлеба»[988]. Еще один пример: «Мой товарищ Лехемович [лехем — хлеб] меня уже давно покинул. Я все время живу с товарищем Ноов [но — голод]. Среди нас Тонессов [тонес — пост]»[989].

Кроме того, солдаты и офицеры прибегали к иносказаниям, которые должен был понять только адресат. Часть из них, однако, была «расшифрована» и немецкими цензорами. Употребляя выражения: «Я живу здесь неплохо, как у Николая Чудотворца»; «…как на Выборгской стороне»; «… не хуже, чем в нашем пансионе в деревне Медведская», военнопленные вели речь об известных психбольницах или местах заключения в России. Иносказания в письмах военнопленных фиксировались и русской стороной. В журнале «Нива» сообщалось о «хитрости русского пленного», который после нескольких предложений о прекрасном содержании сравнил свою жизнь с пребыванием на «Сабуровой даче», имея в виду больницу для умалишенных[990]. Немецкие источники цитировали также выписку из письма одного офицера, обратившего на себя внимание указанием на цитату из Библии «2 Кор.11–27»[991]. В указанной строфе значится: «в труде и в изнурении часто в бдении, в голоде и жажде, часто в посте, на стуже и в наготе». Метафора «у нас здесь великолепная татарская кухня» должна была сообщить, что в лагерях кормят кониной[992]. Э. Абдрашитов приводит в своей статье цитату из письма доктора Базилевича, который скрыл сообщение о плохом обеспечении в лагерях под «кодом» — «питание по нормам известного профессора гигиены Цытовича»[993].

В свою очередь родственники с помощью иносказаний доносили до военнопленных информацию о положении на фронте или в русском тылу. Россия обычно кодировалась в посланиях именем «Ваня» или словом «Матушка», соответственно Германия — «Гера» или «дядя Миша», Австрия — «дядя Йозеф»[994]. На имя одного из русских офицеров в саксонском лагере пришло письмо следующего содержания: «Ванин процесс закончится к июню, так думают ведущие адвокаты. Хотя перед Ваней стоят колоссальные задачи, победа все же гарантирована»[995]. Лейтенанту Смирнову родственники из Минской губернии сообщали: «Ты хочешь знать, как детям дяди Миши [немецким военнопленным] живется у Вани? Им не сладко, Ваня держит их строго, но зла от него они не видят, потому что он своих детей содержит не лучше. Все это потому, что он не понимает, как ему правильно вести свое хозяйство»[996]. Ему же от другого адресата: «Матушка еще жива, но бог дает нам терпение, ее болезнь по предсказанию врачей может быть вылечена, и мне тоже так кажется. Все ее внуки заботятся о ней, несмотря на то, что признаков выздоровления пока не видно»[997]. После вступления Румынии в войну на стороне Антанты и неудач на румынском фронте брат писал капитану Пиотровичу: «Что я могу тебе сказать о нашей матушке? Ее здоровье очень плохо, особенно после несчастья с сестрой [Румынией]. Бедняжке, если она выживет, разрушили весь организм и доктора не могут помочь. Но как все старые женщины она очень своевольна и не хочет прибегнуть к радикальному лечению. Ее питание очень плохо»[998]. Часто в письмах проскальзывали сообщения и о западных союзницах России: «Наши инженеры занимаются улучшением нашего дома и очень энергично, так что их работа успешно продвигается. Тети Леля [Англия] и Клер [Франция] помогают нам, насколько возможно. Недавно одна из них прислала нам своих рабочих». В другом послании на имя того же адресата сообщалось, что некто Александровский [по-видимому, один из полков] уехал к тете Клер[999]. В письме из Симферополя на имя военнопленного офицера в лагере Дебельн с помощью иносказаний сообщалось, что турки потерпели неудачу при попытке высадиться в Крыму: «Недавно здесь был знакомый Османов. Он, видимо, скучает по Сахаревичу и хочет его видеть. Османов ехал ко всем нашим, однако, не смог попасть в институт»[1000].

Сообщения с фронта стилизовались также под обычные рассказы о сборе урожая в поместье: «Из владений [с фронта] я получил хорошие известия. Подготовка урожая [новой атаки] закончена и обмолот идет полным ходом. Особенно энергично молотят на юго-западе. Новый управляющий [царь] очень деятелен и молотит в полную силу. Если работа так пойдет дальше, то больше нечего желать, и мы все рады по поводу успехов в улучшении хозяйства. Ты можешь спокойно собирать силы: урожай весной будет таким же неизмеримым… Собаки [офицеры] здоровы и передают тебе привет. Доверься моему радостному известию: скоро мы будем богаты»[1001]. Наконец, предложения типа «Тебя приветствует Николай Николаевич Победоносец» означали, что на каком-то участке фронта русские войска одержали победу[1002].

Иногда письма в лагеря содержали информацию о продовольственной ситуации в русском тылу: «Телятников и Овечкин бывают у нас каждый день. Яновер заглядывает не часто. Он тефя не забыл? Ты спрашиваешь о даме Гречевой, она не у Булатова. Может, мне удастся найти ее у Базарчика. Я пытаюсь выполнить твою просьбу относительно Саловой, но она все время у Жоржа. К нам приехали дети дяди Йозефа. Боба видел их сегодня без присмотра»[1003].

Через прием иносказания родственники военнопленных офицеров пытались объяснить им стратегию поведения, которая могла бы облегчить их обмен в качестве инвалидов. Так, одно из писем на имя лейтенанта Демидова привлекло внимание цензоров своим подозрительным содержанием: «… мы были вместе у дяди Толи [МИД?] и послали письмо в город…. в котором летом был умерший Алеша. Там проводятся переговоры с генералом Испанцевым [послом Испании] о возвращении наследства [инвалидов]. Ему послано письмо обратить внимание, что Демушка [Демидов], возможно, душевно болен и это для процесса [обмена] очень важно. Я рада, что смогу тебе передать через Американца письмо, которому ты должен рассказать подробности». Сопоставление фактов привело комендатуру лагеря к выводу, что с помощью американского представителя Харта, который должен был вскоре посетить лагерь, Демидов попытается симулировать признаки душевной болезни[1004].

Задолго до Октябрьской революции в России большевистское руководство, находившееся во время войны в эмиграции в Женеве, обозначило массу военнопленных в качестве важнейшего объекта своей пропаганды. В связи с этим еще до возвращения основной массы на родину солдаты в немецких лагерях испытали на себе воздействие большевистской агитации и приобщались таким образом к языку нового государства. Особенно активной обработке подвергались военнопленные, содержавшиеся в основных лагерях, в меньшей степени — работавшие небольшими партиями в отдаленных хозяйствах. Относительному успеху советской пропаганды способствовали удачно использованное большевистскими агитаторами возведение пленных в ранг «жертв старого режима», их освобождение от стигмы предателей, а также регулярная демонстрация усилий новой власти по возвращению солдат старой армии на родину. Лагерное сообщество, стремившееся не пропустить обещанный большевиками раздел земли и поверившее в возможность возвращения к мирной жизни, с готовностью строило свою жизнь за колючей проволокой по советскому образцу и училось «говорить по-большевистски» (С. Коткин).

[937] Отчеты русских цензоров подчеркивают «бессодержательность» писем из плена. См.: ОГАЧО, ф. И-153, оп.1, д. 2, л. 82, 89. Военный цензор г. Троицка, 1916 г.

[939] См.: Haeusser R. Das Nachrichten- und Pressewesen.

[940] См.: Haeusser R. Das Nachrichten- und Pressewesen; а также «Сквозняк», 1917, Nr. 1–3.

[941] См.: Barch-МА. MSg 200/730. Doeberitz-Gazette. Nr. 2, 3.

[942] Подробнее о «Русском вестнике» см.: Колоницкий Б. Берлинская газета «Русский вестник» (1915–1919 гг.) // Книжное дело в России во второй половине XIX — начале XX века: Сб. научн. трудов / Российская Национальная библиотека. Вып.8/Отв. ред. И.И. Фролова. СПб, 1996. С. 132–143.

[943] См.: Barch R 704/72079, Briefwechsel in der Redaktion des «Russischen Boten», 1916; R 704/72321, Aufzeichnung, 20.7.1916.

[944] Е. Сергеев обозначает деятельность «Русского вестника» как «промывку мозгов» русских военнопленных, которая в корне изменила настроение и поведение солдатской и офицерской массы. См.: Sergeev Е. Kriegsgefangenschaft und Mentalitaeten. S. 360.

[946] См.: SaechsHSta. 11348, St. GKdo, Nr. 158, Kommandantur Koenigsbrueck.

[947] SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 7071, PKMIN, 5.7.1918.

[948] SaechsHSta, 11352, St. GKdo, Nr. 642, Kommandantur Doebeln, 12.3.1918.

[949] ПО См.: ГАРФ, ф. 9491, оп. 1, д. 59, л. 220.

[950] См.: HStA Stuttgart, М 400/3, Bue 9, Ausschnitt aus Telegramm an Kriegsministerium Wuerttemberg. 29.11.1918.

[951] См.: Солдатские письма Первой мировой войны // Красный архив. 1934. № 4–5. (1915. № 41); BayHStA. М Kr., Nr. 1639. Kommandantur Lechfeld. 21.5.1915; HStA Stuttgart. M 77/1, Bue 899 Nachrichtenoffizier, 19.9.1917.

[952] См.: SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 7073, Kommandantur Zwickau, 31.5.1919.

[953] См.: GStA PK, НА I. Rep. 87 B, Nr. 16103, Auszuege aus Beschwerden pommerscher Landwirte ueber die Haltung russischer Kriegsgefangenen, 15.8.1918.

[954] См.: SaechsHSta, 11348, St. GKdo, Nr. 177, Kommandantur Bautzen, 15.6.1918; HStA Stuttgart, M 400/3, Bue 4, Wuerttembergisches Kriegsministerium, 20.11.1918; РГАСПИ, ф. 70. оп. 3. д. 817. л. 56.

[955] См.: SaechsHSta. 11248, Saechsisches Kriegsministerium. Nr. 6962, Stellv.GKdo des XIX. A.K., 28.5.1917, Geheim; Nr. 6993, Kommandantur Gnadenfrei, 14.2.1917

[956] SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6962, St. GKdo des XIX. A.K., 22.09.1917.

[957] См.: SaechsHSta. 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr.6996, Kommandantur Doebeln, 1917; Terletzkyj O. Ukrainer. S. 30–31.

[958] См.: ГАРФ, ф. 9491, оп. 1, д. 211, л. 4. Переписка Советского бюро с лагерями военнопленных, 1920 г.; Barch-МА, MSg 200/730. Doeberitz-Gazette. № 2.

[959] От немецкого Gefangene — пленный. См.: Георгиевич М. Свет и тени. Первая мировая война и Добровольческая армия. Сидней. 1968. С. 13.

[960] См.: ГАРФ, ф. 9488, оп. 1, д. 108, л. 24, 71. Комитет лагеря Штаргард, 1919 г.; д. 110, л. 37, 91. Судебная инструкция комитета лагеря Штаргард, 1919.

[961] См.: Военнопленные врачи. С. 13.

[962] См.: Hakel G. Die Leipziger Prozesse. Deutsche Kriegsverbrechen und ihre strafrechtliche Verfolgung nach dem Ersten Weltkrieg. Hamburg. 2003. S. 326–330.

[963] См.: BayHStA, M Kr., Nr. 1687, Kommandantur Amberg, 5.4.1917; РГАСПИ, ф. 351, оп. 1, д. 179, л. 103.

[964] SaechsHSta, 11352, St. GKdo, Nr. 727, Taetigkeitsbericht der Inspektion der Kriegsgefangenenlager XII. und XIX. A.K., Juli 1918, S. 106.

[965] 126 См.: HStA Stuttgart, M 33/2, Bue 495, PKMIN, 23.9.1918.

[966] 127 См.: HStA Stuttgart, M 1/7, Bue 21, Stellv.GKdo des XIII. A.K., 20.15.1917, Ehrenbezeugungen der Kriegsgefangenen

[967] См.: HStA Stuttgart, M 400/3, Bue 5, Kommandantur Gaensewiese, 1915; M 1/7, Bue 20, Stellv.GKdo des XIII. A.K., 1916; M 77/2, Bue 16, Stellv.GKdo des XIII. A.K., 3.4.1917.

[968] См.: Известия Бюро военнопленных. 1920. № 1.

[969] Сквозняк. 1917. № 1–3.

[970] Barch-МА, MSg 201/303, Album mit 28 Aufnahmen aus verschiedenen deutschen Lagern.

[971] См.: HStA Stuttgart. M 77/1, Bue 895, St. GKdo des XIII. A.K. 7.7.1917.

[972] См.: Staatsbibliothek Preussischer Kulturbesitz. Angeschlagene Lagerbefehle.

[973] См.: ГАРФ, ф. P-6221, оп. 1. д. 1–7, Обращения лагерных комитетов в благотворительные организации; РГАСПИ. ф. 351, оп. 1, д. 179, 180. Письма военнопленных в КЗО РСДРП.

[974] См.: HStA Stuttgart, М 1/6, Bue 1427, PKMIN, 24.12.1917; Vossische Zeitung. 16.6.1916, «Sprachunterricht für die Kriegsgefangenen»; Deutscher Sprachfuehrer für estnische Kriegsgefangene: Grammatik, Berlin 1918.

[975] См.: ГАРФ, ф. 9491, оп. 1, д. 226, л. 65. Письма военнопленных в Советское бюро; РГАСПИ, ф. 351, оп. 2, д. 180, л. 11, 58. Письма военнопленных в КЗО; ф. 70, оп. 3, д. 811, л. 2. Неопубликованные воспоминания Кябанова А.А. «1917 г. за границей»; д. 817, л. 6. Неопубликованные воспоминания Мартынова М. «В цепях реакции». Оба автора содержались в плену в различных лагерях и были привлечены на работы в промышленности и сельском хозяйстве. Следуя призыву Истпарта, они прислали в журнал «Пролетарская революция» свои воспоминания о пребывании в лагерях. Тексты не были опубликованы, так как не отражали успехов большевистской агитации в лагерях и революционного сознания пленной массы. Однако для данного исследования они содержат интересную информацию о повседневной жизни в лагерях и специфическую лексику. См. также: Сквозняк. 1917. № 2.

[976] См.: HstA Stuttgart, М 1/7, Bue 23, Gerichtsurteil, 1916.

[977] См.: HstA Stuttgart, M 1/7, Bue 22, Gerichtsurteil, 1916.

[978] См.: GStA PK, HA I,Rep. 87 В, Nr. 16103, Auszuege aus Beschwerden pommerscher Landwirte ueberdie Haltung russischer Kriegsgefangenen, 15.8.1918.

[979] См.: РГАСПИ, ф.583, оп. 1, д. 186, л. 27–41. Список и анкеты лиц татарской национальности, прибывших из германского плена (1919–1920).

[980] Окнинский А. Два года среди крестьян. Виденное, слышанное, пережитое в Тамбовской губернии с ноября 1918 года до ноября 1920 г. Рига, 1936. С. 62–63. (За указание на этот источник я благодарю Нарского И.В.)

[981] SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium. Nr. 6961, Leutnant Greves an Russisches Buero, Juni 1918.

[982] ГАРФ, ф. 3333, оп. 3, д. 53, л. 132–133. Заявление П. Фалеева Председателю СНК Ленину. 1921 г.

[983] См.: SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium. Nr. 6954, Kommandantur Chemnitz, 30.3.1917; Nr. 6979, PKMIN, 28.4.1916, Geheimnachrichten in den Briefen von Kriegsgefangenen; 11352, St. GKdo, Nr. 727, Taetigkeitsbericht der Inspektion der Kriegsgefangenenlager XII. und XIX AK, Juli. S. 7; BayStA, Stv.GenKdo I. A.K., Nr. 1407, PKMIN, Abwehr in den Gefangenenlagern. 30.7.1917; Stellv. Generalkommando des III. bayerischen A.K. Nr. 175, Postzensur Ingolstadt, 18.12.1917; РГВИА, ф. 2031, оп. 4, д. 1751, л. 504, 510. Штаб главнокомандующего армиями Северного фронта. Рапорты о цензуре почтовых отправлений военнопленных, 1916 г..

[984] См.: BayHStA, Stellv. Generalkommando des III. bayerischen A.K. Nr. 175, Kommandantur Erlangen; Stv.GenKdo I. A.K., Nr. 1412. 16.10.1917; Nr. 1417. Inspektion der Kriegsgefangenenlager des I. A.K., 26.4.1917.

[985] См.: BayHStA, Stv.GenKdo I. A.K., Nr. 1418, St. GKdo II. b. A.K., Nr. 275, Bericht des Nachrichtenoffiziers des X.A.K., 21.6.1917.

[986] См.: ОГАЧО, ф. И-153, оп. 1. д. 3, л. 186. Военный цензор г. Троицка. Секретно. Циркулярно. 16.12.1916.

[987] См.: BayHStA, Stellv. GKdo II. b. A.K., Nr. 275, Bericht des Nachrichtenoffiziers des X. A.K.. 21.6.1917; SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium. Nr. 6993, PKMIN, 19.5.1917.

[988] SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6952. Kommandantur Doebeln, Geheime Mitteilungen in den Briefen Kriegsgefangenen. 4.9.1915.

[989] SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr.6979, PKMIN, ПВМ. 9.9.1916, Paketuntersuchungen und Geheimschriften in den Briefen der Kriegsgefangenen

[990] См.: Нива. 1915. № 15. C. 4.

[991] См.: BayStA, Stv. GenKdo I. A.K., Nr. 1418.

[992] См.: SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6979. PKMIN, 28.4.1916, Geheimnachrichten in den Briefen von Kriegsgefangenen.

[993] Цит. по: Абдрашитов Э. О социальной ностальгии российских военнопленных. С. 132.

[994] Интересно, что французы, также очень активно использовавшие в переписке тайные знаки и иносказания, именовали Россию «Николеттой». См.: SaechsHSta. 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6996; M Kr., Nr. 12910.

[995] SaechsHSta. 11348, St. GKdo, Nr. 150, Kriegsgefangenenbriefe. November 1915.

[996] SaechsHSta. 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6952. Kommandantur Doebeln, Geheime Mitteilungen in den Briefen Kriegsgefangenen, 4.9.1915.

[997] SaechsHSta. 11348, St. GKdo. Nr. 150. Kriegsgefangenenbriefe, November 1915.

[998] SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6952. Kommandantur Doebeln…

[999] SaechsHStA, 11350, Abwicklungsamt des XII. A.K., Nr. 120, 11.6.1916.

[1000] SaechsHSta. 11352, St. GKdo, Nr. 575, Kommandantur Doebeln, 18.4.1916.

[1001] SaechsHSta, 11348, St. GKdo, Nr. 150, Kriegsgefangenbriefe.

[1002] SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministerium, Nr. 6952. Kommandantur Doebeln.

[1003] SaechsHSta, 11352, St. GKdo, Nr. 575, Kommandantur Doebeln, 18.4.1916.

[1004] См.: SaechsHSta, 11248, Saechsisches Kriegsministenum, Nr. 6953, Kriegsgefangenenbriefe, 12.4.1916.