Русская дочь английского писателя. Сербские притчи: читать начало книги онлайн

Даже почерк на английском у Джо был круглый, печатный, как если бы он немного писал нашей кириллицей. Как будто был тайный обмен между чем-то латинским и нелатинским в нем. Между тем, что позже он называл Римом, и тем, что еще позднее называл Россией, Византией, а в детстве – Грецией. Из сопоставления и взаимозапуска этих двух составляющих родилась его книга о России, где «русские» проходят как дети.

Это страна «фейри», могла бы я добавить, вновь цитируя Йейтса, – то есть абсолютно других…

Но это были не просто «русские», это был тот византийский почерк, который Джо увез из России, переписывая этим почерком весь мир.

Джо и Византия

Когда Джо уехал, он как будто увез с собои этих «русских», он увез их как таиную подложку своего же собственного письма. Которую я потом буду встречать везде. Он как будто взял их как качество собственных букв, собственного стиля, которое мягко отодрал от поверхности России и перенес на свои страницы.

Это описание английского сада у Джо в его журнале для американцев тоже чем-то напоминает мне «Византию», о которой Джо говорил в связи с «русскими». Ведь «сдержанное буйство» – это одна из формулировок гражданского мира, мира Британии, вышедшей из страшных религиозных войн XVI–XVII веков, когда разум и страсть, высшее и низшее, природа и культура находят между собой язык диалога. Не на этом ли построен и весь «британский романтизм»?

Если искать, например, «Византию» на территории Англии, то смотреть придется в сторону взаимоотношений англичан с Ирландией или между миром Взрослых и миром Детей и фей, или, скажем, в «Гордости и предубеждении» – когда гордый и образованный лондонец мистер Дарси смотрит на шумную провинциальную семью Беннет, вполне подошедшую бы для ситкома брата Джо, Ричарда, о «набежавших варварах». Цивилизованное и дикое – вот две части оппозиции, о которой все время думает британская культура. И на точке этого понимания мы могли бы все успокоиться: то, что нам кажется «чужим», уже в основе глубоко и до противоположности «свое» – ведь по сути «свое» – это уже заранее пропись того, что нам противостоит и нами не является. Кажется, чтобы научиться писать по-настоящему, англичанке Джейн Остин пригодилось влюбиться в ирландца. Такое единство противоположного, его тайных и явных частей творит цельные человеческие образы и образы мест, которые Джо поставлял в журнал по путешествиям из разных стран мира. Ибо мир вращался под его стопами, когда он уехал из России.

Башмачных дел мастер-отшельник, живущий высоко в Пиренеях, что делал лучшие в мире ботинки для всех возможных мировых знаменитостей. Или японский мастер по бамбуку, чье чувство формы было настолько утонченным, что самые скромные его работы, из трех бамбуковых стеблей, стоили состояние на международном арт-рынке, а сам он считал, что лишь к 80 годам понял, что такое форма – вот целый слалом сменяющихся идей-характеристик, которые надо было ухватить в одно яркое, противоречивое целое. Джо писал о мастерах Флоренции, которые до сих пор делают фантастической красоты ткани на ручных станках, разработанных для них Леонардо да Винчи. О художнике из Гонконга, каллиграфе, полюбившем живопись и бежавшем в Манчестер, когда ему было 15, чтобы узнать побольше об этом таинственном европейском искусстве.

Джо обучал тому, что такое лучшее с его точки зрения, лучшее из лучшего, и за что его надо ценить. Любая страна, которая хотела бы войти в этот журнал, в эти мировые «Вылеты»/«Departures», должна была хорошо знать, что у нее лучшее и чем еще она может «котироваться» на мировом рынке. Но для «почерка» это «лучшее» становилось тем, что интересней всего описывать, что больше всего изгибается между контрастным и вьется в блеске драгоценной поверхности описания.

А все страны вместе – как и в случае Иеитса – замыкалось для Джо в какои-то общии золотои купол, который и Йейтс и он называли «Византией»:

Известно, что Йейтса в Византии прежде всего вдохновляла Айа-София, с ее тотальным единством и соподчиненностью деталей. У Джо есть тоже свой заход на этот храм – на тот самый «золотой купол», который покрывает все:

Император – тело посреди мира, золотое тело на троне. И Джо тоже творил своих императоров на тронах нашего воображения. Трансвеститы на ночных улицах Рима, разукрашенные и аппетитные, как торты на магазинных витринах. Старые мастера живописи, умеющие со вкусом сводить что угодно с чем угодно – от шелка до бамбука, от бронзы до шерсти и воска. Писатели и поэты, смешивавшие слова, их контуры и звуки в правильных пропорциях. Столько адресов ирреальности, столько небесных видений для посещений, столько способов поглощения: квартал Ольтрарно во Флоренции, рынок в Стамбуле, закулисье в Александринке, парижские кварталы, токийские кафе и сады, разноцветная Ява. Джо был везде, везде, где хоть в городе, хоть в шкатулке могла возникнуть эта опьяненная и насыщенная жизнь, тот многоуровневый досуг «не для всех», к которому так хотело присоединиться богатеющее массовое общество. А оно хотело присоединяться ко всему – замкам, дворцам, одиноким островам и белым пляжам, картинным галереям, высокой образованности. Когда я приезжала в Лондон, иногда Джо брал меня с собою – в эту реальность, которую он сам умел извлекать из-под гнета рутины и обыденности, стоило ему получить очередное задание от своего журнала. Он должен был рассказывать про единый и столь разнообразный, всегда прекрасный мир – от Нью-Йорка до Токио, но выписанный на превосходном, полном витиеватости и метафор английском языке, который уже не был до конца английским, который точно бы стремился к тому «сдержанному буйству», что можно было бы назвать тем «не-английским», что есть в самом сердце Англии, ее буйство и ее смиренность.

Так описал Джо знаменитого в 1920-х годах художника-фрика Цугухару Фудзиту, одного из главных впоследствии художников-баталистов фашистской Японии времен Второй мировой… Джо словно бы преследовал и передавал какой-то тип красоты, что бесконечно очаровал его, был придуман им на гранях встречи двух алфавитов, как единое лицо, из тысячи настроений и движений.

И быть может, поэтому каждую свою статью Джо читал моей матери. «I trust her emotions absolutely».

«Я абсолютно доверяю ей эмоционально»,– говорит он, выделяя ту полностью противоположную себе область, которую противопоставлял своему «интеллекту». И, втыкая сигарету в зубы, он проводит ладонью вдоль лица, словно в каком-то почти индийском танце,– справа налево, слева направо: «I can see her emotions change on her face like clouds», «Я могу видеть смену чувств на ее лице, как облака в небе». Эмоциональная правда – вот что он искал в моей матери – как добавочную стоимость каждой из своих статей, полной фактами, ссылками и словарными идиомами, и вновь и вновь сравнивал маму с Россией. Но если считать «Россией» мою маму, то он явно был женат на той России, которой в самой России больше не было. Это такая «итальянская» Россия, которую русские художники XIX века учились рисовать в своей Академии или которую потом вывез Сергей Дягилев в своих Русских сезонах в Париж, объединив все экзотически-восточное со славянской темой и снабдив это вытренированным императорским балетом. Такой России больше не было там, на родине… которая подобно тому, как это случилось в Англии после Первой мировой войны… снова лишилась «всякой красоты»… Она лишилась и собственного «наследия» – своей Византии, которую Джо тоже увез с собой.

«Россия в поисках идентичности» – так называлась первая посвященная России Франкфуртская книжная ярмарка того времени. Стоявшая рядом со мною ОА сказала: «Господи, ну опять не по-русски, все сейчас какими-то страшными неологизмами разговаривают». «А как бы вы сказали?» – спросила я под этой надписью. «Россия в поисках лица, ну хотя бы так», – ответила она. И этот твердый перевод с «английского» напомнил мне тихий и спокойный «английский жест» переписывания мира по-человечески. Что-то есть в этой особой любви русских к простому слогу, от чего веет то ли Вордсвордом, то ли вообще Пушкиным с его англоманией. Потому что если для Джо была так нужна Византия, то для нас, очевидно, чтобы описать самих себя, увидеть себя, был так нужен Запад, но только уже хорошо усвоенный, как внезапно обретенная твердость и легкость рисунка.

Брюс Чатвин и Москва

Путешествуя как можно дальше от Англии – к антиподам, то есть в Патагонию, знаменитый британский писатель и журналист Брюс Чатвин обнаруживает Россию 1970-х, где-то посредине важного для европейца экзистенциального опыта Другого. По возвращении из своих поездок он даже первым удосужился сравнить Латинскую Америку с Россией, а Москву – с Буэнос-Айресом.

Чатвин писал о невероятной ширине улиц, о широкобедрых женщинах, лижущих мороженое в запущенных и неопрятных парках, о тяжести монументальной архитектуры, исключающей все человеческое, о полицейских машинах, кружащих по городу. В его пышных описаниях Буэнос-Айреса времен хунты я легко узнавала общественные пространства Москвы моего детства с огромным количеством плохого асфальта и отсутствием свежей незапыленной зелени. Впрочем, когда Джо сравнивал Латинскую Америку и поздний СССР конца 1980-х, он сравнивал Москву уже не с Буэнос-Айресом, а скорее с фантастическим Макондо – вымышленным городом из «Ста лет одиночества».

Засыпающий город, уходящий в прошлое, забывающий собственные истоки, но пронизанный магическими совпадениями и мистическими тайнами поколений, рождений, встреч, смертей, длинных ночных бесед и празднеств, которые не приводят ни к каким действиям, ибо все насилие и все мечты уже прошли свой полный круг и время закончилось. Такой Джо застал Москву в конце 80-х. Такой проживала ее и я. Но, видя ее в мягком свете латиноамериканской прозы, в свете недавних революций и ностальгий, утрат и несбыточностей, которые при этом должны уместиться в компактные лаконичные фразы, Джо как бы растворял весь русский XX век в чем-то более странном и абсурдном, в чем-то, что сводило в себе все непримиримые параллели, сложные противостояния Востока и Запада, завершало историю сталинизма на одной отдельно взятой больничной койке – больничной койке моего деда. Ибо сталинизм – в латиноамериканской метафоре Гарсии Маркеса – это просто версия жесткого похода большой группы людей через Джунгли в поисках великого пристанища. Мы даже в чем-то выигрывали у Маркеса. В его великом романе последнего ребенка в роду съели муравьи, с которыми так остервенело боролись женщины семьи. В нашем случае, наоборот, ребенок был рожден, а в конце времен произошла странная сцена, как если бы ее участники говорили и действовали во сне.

Тогда в больничной палате перед самой его смертью они с Джо сидели и говорили на временной смеси языков – это был французский, приобретенный Джо на парижских левацких вечеринках 1970-х, и французский из 1910-х, которому в закрытых разведшколах обучали моего деда выжившие после большевистских и сталинских чисток русские аристократы. Дед думал, что этот «Англичанин» – из ЦРУ, а что еще ему делать в Москве? Причем шокирован дед этим не был: «Я глубоко уважаю вашу организацию». Это и составило его согласие на брак моей матери и, по сути, ее отъезд на Запад. Дед умирал.

На конце времени жизни моего деда и жизни государства, которому он служил, они и встретились – дед и Джо. Восток и Запад, тоталитарный герой и западный шестидесятник. И там, как ни странно, дед обрел покой в глазах Джо. Джо видел то, что не могла увидеть я. Быть может, кое-что в мужчине может увидеть только другой мужчина – увидеть сразу и все понять. И Джо нашел выход там, где линия сталинизма сводила наши с дедом споры в один бесконечный тупик. Джо увидел счастье и покой там, где я не видела ничего, кроме конца. Он увидел, что по-своему дед был счастлив.

Джо отпускал деда в тот мир и покой, что был ему необходим, и присоединял конец жизни моего деда к началу собственной и к тому продолжению, которое будет уже после него, и к тому прошлому, в котором обитали и его родители, словно замыкая круг между нашими столь разными мирами, объединяя времена и потоки, создавая какую-то общую перспективу на прошлое и на будущее, давая какой-то новый ресурс по-другому выстроенного понимания. «Он считал меня шпионом», – сказал мне Джо о деде. «Но ты же не шпион», – ответила я. «Почему? – возразил Джо. – Каждый писатель – шпион в той или иной мере».

«Я знаю точно тот момент, когда твоя мать полюбила меня», – сказал Джо. В этот момент его небольшие глаза еще уже сощурились, он закинул голову, как делал всегда, когда его посещала мысль, приносящая удовольствие, – жест, похожий на то, как пробуют или дегустируют вино, а паузу держат не драматически, а борясь с улыбкой. «Когда?» – спросила я, замирая. Когда же эта невозможная женщина и вправду смогла полюбить – неужели у этого был момент? «Когда я сказал ей: „Тебе пора, давно пора простить своего отца“»…

Очевидно, в его мире эта сцена с моей матерью и ее отцом тоже была совершенно ярким событием. Точно так же, как в моей жизни ярким событием были похороны деда, на которых я вдруг узнала, за что моей матери пришлось так долго его прощать… Я, которую так любили и холили, особенно дедушки и бабушки, и близко представить себе не могла, что значит быть покинутой дочерью блестящего отца, который не приходит за тобой в школу и который не живет с семьей до тех пор, пока первый инфаркт не бросит его обратно к тем женщинам, от которых он ушел… Список прегрешений деда был длинный и неожиданный, словно на сильном ветру рассеивавший и мои годы жизни тоже, потому что все, начиная с моего детства, было совсем не так, как я помнила и думала.

Именно этому потом долго учил меня Джо: «Помни, что противоположное тому, что ты думаешь, может быть правдой», – и этот болезненный опыт, достраивающий мое видение до полноты, делает любой образ выпуклым и ярким, то смешным, то печальным, как и всякий призрак. Потому что всякая вещь пишется из перспективы другой и всякая вещь узнается из этой перспективы. Джо особенно любил, когда я сравнивала вещи, из такой двойной глубины – из противоположного. А самое противоположное, что я знала, и была Англия – и она открылась мне сама, однажды в самой глубине моей головы и моего зрения. Это случилось после того, как, пройдя голосование в классе, я отправилась в одну из первых школьных поездок в Англию. Мы ехали в Эксетер. Мы ехали ночью. А ночь одинакова всегда – по всей планете.

Автобус – свеча и бабочка

Автобус вез нас ночью. Передо мною была просто ночь – одинаковая везде на планете.

Я открыла глаза, и ночь была темна. Все спали. Тьма, покрывавшая землю, скрывала отличия нас от мира и нашего мира от мира, который теперь представал перед нами. По крайней мере, днем, когда мы ездили по Лондону в свой первый день поездки в Англию по школьному обмену. В отличие от советских туристов, штурмовавших западные магазины и восхвалявших западные товары за их изобилие и качество, я считала подобные практики слишком убогими и морально сомнительными. Ты не перестаешь любить человека оттого, что он беден! Витрины, богатая кинематография стройных улиц, одежда, реклама. Я знала, что эти образы фальшивы или истинны лишь наполовину, они тоже что-то от нас хотят, к чему-то принуждают нас, что мы можем и не заметить.

По приезде в Лондон мои пятнадцатилетние глаза оставались спокойными и внимательными, в них гуляли ирония и сомнение, и они не дозволяли мне влюбляться в то, что могло легко оказаться обманом. Никакого культурного шока я не испытывала. Я буду смотреть и жить, собирать впечатления, буду заинтересованно слушать разговоры, однако не позволю ничему меня коснуться и обжечь или овладеть мною настолько, чтобы иметь власть не отпускать.