Это был волшебный декабрь: мы катались на каретах, любовались рождественскими огнями, пекли пряничные домики. Правда, он так и не узнал, что его татуировки под красным костюмом стали единственной постоянной чертой в нашем романе. Мы расстались сразу после Рождества.
Но мне это понравилось. Чистая магия праздника, никакой привязанности, никакой драмы. И в следующем году появился Рэнди, Санта из торгового центра, с прессом вместо фальшивого живота. Всё было прекрасно — до Нового года.
Так вот, мой терапевт считает, что временные романы помогают мне преодолеть проклятие 1999 года.
На следующий год появился Марк — Санта-стриптизёр. Конфеты. Жезлы в форме леденцов. Его слегка искривлённый «леденец», если понимаете, о чём я. Расстались под Рождество.
Потом был Тревор — парадный Санта.
И Фрэнк… у него была настоящая белая борода, и он никогда не называл мне свой возраст. Это было дно, не осуждайте.
И, наконец, Стивен — Санта, который задержался слишком надолго.
Любой мужчина, который с подходящей долей праздничного энтузиазма может называть меня своей «хо-хо-хо» в постели и при этом умещаться в красный бархатный костюм, облегающий задницу, — это тот, кто мне подходит. Что я могу сказать? Мне нравится идея фантазийного мужчины, совершающего чудесные вещи. Всё это в итоге ложь, но какая разница? Все мужчины лгут. По крайней мере, эти не скрывают.
— В этот раз расставание было не твоей инициативой, да? — осторожно спрашивает Энн.
Третий удар.
— Энн, — говорю я, чувствуя, как желудок сжимается, прежде чем я успеваю продолжить предупреждающим тоном.
Меня тошнит, но я списываю это на имбирное печенье в самолёте. Кажется, оно было черствым. Уверена, это просто медленное пищевое отравление. Намного лучше, чем чувства.
— Знаешь что? — на другом конце я слышу, как она хлопает в ладоши, будто собирается озвучить какое-то важное заявление. — Я скажу это.
— Пожалуйста, не надо.
— Я переживаю за тебя в этот раз.
— Почему?
— Ты встречалась с ним год. Он продержался почти два праздничных сезона! Такое не случается. Ну, то есть, это не значит, что должно было…
Я игнорирую её попытку уйти в сторону.
— Это ничего не значило, — говорю я.
— Он был с тобой на Пасху.
— Просто мимолётная связь.
— Он переехал к тебе.
Я фыркаю:
— Ну же, Энн. Ты же не наша мама, и не можешь меня отчитывать.
— Возможно, и могу.
Мы обе замолкаем, осознавая, что она только что сказала. Это странная пауза — не совсем неловкая, но наполненная осознанием, почти как молчаливая минута памяти.
И тут Энн продолжает:
— Знаешь, мамочка уже спрашивает про папу…
Её слова звучат медленно, потому что она знает: я не хочу это слышать. Но сказать это всё же нужно, видимо.
Я стискиваю зубы, медленно вдыхая. В этом году я не выдержу. Просто не выдержу. Не после расставания.