— Ему просто хотелось поговорить.
— Упаси нас бог от приятелей-немцев!
Харальд посмотрел на крыло, с которым она возилась.
— Я наклеиваю на прорехи заплаты, — объяснила Карен. — Потом покрашу.
— Откуда у тебя брезент, клей, краска?
— Из театра. Пришлось построить глазки рабочим сцены.
— Браво! — Вот ведь повезло рабочим сцены! — А ты вообще что делаешь в театре?
— Разучиваю главную партию в «Сильфидах».
— И будешь ее танцевать?
— Нет. Два состава уже есть, так что я понадоблюсь только в том случае, если обе исполнительницы заболеют. — Она взглянула на часы. — Мне надо появиться дома к ужину, но потом я вернусь.
Харальду всегда становилось грустно, когда Карен уходила. Как бы он хотел проводить с ней целые дни. Наверное, поэтому люди и женятся. Женился бы он на Карен? Конечно. Говорят, после десяти лет брака люди устают друг от друга. Нет, ему Карен не наскучит никогда!
— О чем это ты задумался?
Харальд покраснел:
— О будущем.
Она посмотрела ему в глаза:
— Нам предстоит полет через Северное море. Девятьсот пятьдесят километров без посадки. Так что у нас с тобой сейчас одна задача: сделать все, чтобы эта колымага не развалилась на полпути.
Она подошла к окну, встала на ящик, вылезла на улицу и ушла. А он занялся «Хорнет мотом». Гайки и шурупы лежали там, где он их оставил. Харальд присел на корточки у шасси, поставил распорку и стал ее прикручивать. Но не успел он закончить работу, как вернулась Карен. Харальд радостно улыбнулся, но она была чем-то расстроена.
— Что стряслось? — спросил он.
— Звонила твоя мама.
— Черт! — разозлился Харальд. — С кем она разговаривала?
— С моим отцом. Он ей сказал, что тебя здесь нет, и она, кажется, ему поверила. А еще плохие новости, — вздохнула Карен. — Об Арне...
Харальд вдруг понял, что за последние несколько дней почти не вспоминал о брате.
— Что с ним?
— Он... он погиб.
Харальд не поверил собственным ушам.
— Погиб? Быть такого не может!
— В полиции говорят, что он покончил с собой.
— Почему?!
— Он боялся, что его будет допрашивать гестапо. Так командир Арне сказал вашей матери.
— Боялся гестапо... Боялся, что не выдержит пыток? Он покончил с собой, чтобы спасти меня... Так ведь, да? — воскликнул он.— О, боже! Все это ради меня...