«Запрос вижу. Ответ поступил, рассекречено».
Стучат клавиши, выстукивают: «При-го-вор, при-го-вор».
Журчит принтер.
«Готово. Проверяйте».
Не проверяет: страшно.
Выходит.
За ней клацают стеклянные и железные двери. Надо прочитать. Остановка на этаже возле дежурного – необходимо чье-то присутствие, да хоть вот этого, невыспавшегося и хмурого.
Разворачивает, бежит глазами спринтерскую по датам и именам.
Не то, не то, не то…
Нужен ответ.
«Арестована по показаниям Николая Борисенка», – буднично сообщает наконец выписка с вдавленным синяком штампа.
Зоя заново читает на лестнице.
У «вертушки».
Под козырьком пропускного пункта.
«…по показаниям Николая Борисенка».
Бабушка Лида не узнала.
Господи, как душно.
Зоя расстегивает ветровку и ворот блузки, сует желтоватую бумажку к самому телу, в сухое живое тепло, где ей самое место, и только потом шагает под очередь из дождевых капель. Волосы мгновенно мокнут, липнут к лицу и смахивают остатки макияжа. Бог с ним, линзы не вымоет и ладно. Ливневка, как это водится, захлебывается, по улицам бегут, обгоняя редких прохожих, мутноватые потоки.
«Разверзлись хляби небесные».
Зоя идет наугад, как слепая. В кроссовках хлюпает, и она решается их снять. Перебегает дорогу наискосок вне перехода. Машины, по брюхо в воде, сигналят недовольно.
На набережной Пахры смотрит и слушает, как настороженное животное.
Дождь стихает.
Тучи разжижаются, поднимается свет, сквозь слабеющий шум бьются посвежевшие птичьи голоса.
Над Пахрой посреди шершавого неба ширится ярко-голубая промоина.