Товарищ Вацека, тихий худой Лён, попросивший у меня книгу стихов, пришёл не так давно: год назад мать умерла, до этого он ухаживал за ней, неходячей после инсульта.
Я заметила на столе книгу и спросила:
– Что читаете?
– Да что попадется, всё читаем.
Я взяла книгу в руки, на ней был изображен мужчина в полумаске и название: «Любовь таинственного Зорро».
– Из погибших – недавно в 7-й бригаде двое, в 4-й в конце ноября одного снайпер снял. В декабре из наших погиб Бабу, со стрелковой роты. Весёлый такой парень, постоянно на приколах. Молодой. Сколько ему было, не помнишь, лет тридцать? – спросил Вацек у высокого крупного парня с позывным Мастер.
– Ты знаешь, он у меня служил, но я никогда не интересовался, сколько ему было, – с некоторым даже удивлением ответил Мастер.
Ничего нового, всё старое. Недавно кружил вражеский беспилотник; месяца полтора назад Волку такой машину раздолбал, сбросил мину прямо посреди города Славяносербска – и привет. Даже если разведывательный беспилотник, то мину может и бросить, маленькую, но злую.
– Мы ведь уже внимания не обращаем, – словно оправдываясь, сказал Вацек. – Если бы что-то новое. А то чем меня можно удивить? Вот в 2016-м я в последний раз попадал под Д-30, это артиллерия. Это весело было. Но я за себя не особо переживал. У меня тогда расчёт был – молодые пацаны, по двадцать одному году. Двое до сих пор живы, служат.
Снова зазвенел проводной телефон. В трубке раздался жёсткий механический голос: «В районе Желобка работает ствольная артиллерия».
– Тут у нас подковой позиции расположены, – объяснил Мастер. – Если противник начнёт наступление, то… Ну, если наши вовремя подтянут тяжёлую технику, то есть шанс отстреляться. А если как обычно – пока по тапику в Луганск дозвонишься, пока там решение примут, то… ну, можно, в общем, уже и не дозваниваться.
За что им это, Господи, за что, думала я, не зная, что пройдет месяц – и они двинутся в наступление.
Мальчик гладил котёнка, склонив к нему юное лицо, и котёнок поднял мордочку, доверчиво вглядываясь ему в глаза. Мальчик-мальчик, выживи, пожалуйста, вырасти этого котёнка, пусть когда-нибудь ты женишься, и твои дети будут играть с большим серым ленивым котом.
Некондиционная
Маленькая, изящная, с короткой мальчишеской стрижкой и тонкими, модельными чертами лица, – наше знакомство началось с того, что она с ходу спросила меня:
– Как ты относишься к тому, что люди в армии постепенно разочаровываются в происходящем?
Я растерялась.
Я знала, о чём она говорит, я писала об этом много раз: запрет на открытие огня, в том числе огня ответного, – это бич армий Донбасса, подрывающий атмосферу изнутри не хуже, чем любая украинская пропаганда. Но именно в тот момент я читала стихи перед батальоном, и говорить об этом перед всеми мне стало неловко. Как бы я говорила за них, сидящих передо мной?
– Мне больно, – ответила я.
– И ничего, никто не разочаровывается, – проворчал комбат.
Комбат – да. Комбат Питер не разочаровывался. Маленький, сердитый, прошедший не одну войну, он заражал своим энтузиазмом большую часть бойцов. Год назад он отбился от жесточайшей атаки на луганские позиции, за месяц наладив оборону и контратаку.
Потом, когда я закончила читать, он и познакомил нас с Аней. Аня была медиком. Она приехала на Донбасс в 2014 году вместе с мужем. Точнее, не совсем вместе: муж воевал в Донецке, а она – в Луганске. Потом они вернулись в Москву, а потом муж погиб.
– Он у меня в 2017 году погиб в Сирии. Поехал туда, потому что в России он не мог денег заработать. То есть он вернулся с Донбасса раненый. Там получил серебряный крест. Но не мог найти себе работу. Где-то там ходил-ходил, всё не получалось, – быстро говорила она, энергично жестикулируя. – И потом, когда позвали в Сирию, он поехал. За большой деньгой. Но не вышло, погиб. У меня потом появился друг. Он меня очень любил. И он был противником того, чтобы я ехала на Донбасс в этот раз. Ну, он говорил: «Ты что, там такая депрессия, ты едешь на проигранную войну. Там одни алкоголики остались, неудачники, которые не могут вписаться в мирную жизнь». Я с ним была полностью согласна.
– А почему тогда ехала? – не поняла я.
– Потому что я знаю, что за чёрной полосой придёт белая, всегда после тьмы наступает свет, – убеждённо ответила она.
Меня поразила её иррациональная вера при полной рациональной убежденности в проигранности войны.
Аня оказалась коммунисткой. Девочка из хорошей семьи, она училась в Екатеринбурге на философа. Родители купили ей там квартиру. Аня решила спасать людей. Начала она с того, что приводила домой бомжей, отмывала и кормила. Проходило это не без эксцессов. Затем она решила стать монахиней. А потом подалась в коммунисты.
– Я родила дочку от коммуниста, но потом мы с ним разошлись во взглядах, он стал анархистом, – спокойно рассказывала она под чай. – Я осталась с дочкой одна. Мне не хотелось жить в Москве с родителями. Ссорились с мамой, знаешь, это ребёнок, вся эта суета. Я решила жить в провинции. Собрала коммуну людей. У нас были разные взгляды, это была девочка-экспатка из Америки, Алина, её муж, они коммунистами были. Была националистка Надя. И по интернету я познакомилась с парнем, который русские пробежки проводил у себя в городе. Это мой будущий муж оказался. Павел его звали. Он националист был, член РНЕ. И ему понравилась моя идея уехать в деревню, совместно купить дом, возделывать землю. У нас были маленькие дети: у меня, у Алины, у Нади. Мы скинулись и купили этот дом вместе, в Тверской области, это один из депрессивных регионов России. Всё шло гладко. Паша устроился программистом в местный районный центр. Там было училище, меня взяли учительницей английского языка. Все классы у меня были. Мы жили в этой деревне, и очень хорошо жили, надо сказать. И Паша любил мою дочку как свою родную. Там садик был, всё бедно, но, знаешь, мы радовались этому, потому что это отличалось от Москвы, от этого муравейника. Там действительно была какая-то осмысленная жизнь. Возделывали наш огород. Коз завели со временем. Дом полностью обустраивали. А потом случилась война. Вот эта, на Украине.
Она замолчала.
– Фотографии, видео пошли с Майдана. И была фотография из Славянска, может быть, ты помнишь. Там мужчина несёт на руках девочку окровавленную. Она была в возрасте моей дочери. Ей тогда четыре годика было. Меня переклинило. Я говорю мужу: «Паш, знаешь, от нас кто-то должен туда поехать добровольцем». Он тогда увлёкся хозяйством, говорит: «Да нет, это там у них, это своя война, у этих, у украинцев». Он не очень разбирался в политике, в отличие от меня. И тогда я разозлилась на него. Это как раз были каникулы летние, я закончила все дела в школе, дочку отвезла к родителям в Москву, а сама стала искать выходы, как попасть туда. Я сначала хотела провести большой митинг. Во-первых, чтобы гуманитарку набрать, я знала, что на Донбассе требуются деньги, чтобы покупать обмундирование, продукты. Туда нужны были деньги. И потом, я хотела этим митингом привлечь внимание, возможно, Путина и Кремля к тому, что надо сразу брать эти регионы. То есть не откатываться, а сразу брать, и всё. Пока не поздно.
Конец ознакомительного фрагмента.