Я здесь не женщина, я фотоаппарат. Фронтовые дневники: читать начало книги онлайн

Слово меня восхитило. Уже позже я узнала, что «скавулити» по-украински означает «скулить», тогда же мне это показалось чудесным неологизмом.

Вообще, мне казалось довольно восхитительным всё, что делает Скрипач, несмотря на его лёгкую поддатость.

На следующее утро мы выехали. В руке у меня был энергетик (у Скрипача – пиво), на улице было тепло, и жизнь казалась прекрасной. Мы доехали до Дебальцево, пошли на поиски автостанции. Автостанцию мы нашли, а вот автобусов до Луганска и Алчевска не нашли.

– Ничего, – сказал Скрипач. – Пойдём автостопом.

Тут надо объяснить, что Алчевск находится как раз на трассе Донецк – Луганск, не доезжая 30 километров до Луганска. Я с восторгом согласилась пройти со Скрипачом до Алчевска, а там уже сесть на автобус, который идёт до Луганска. Вообще говоря, я прошла автостопом более 80 тысяч километров, в основном, одна. Но по дорогам Донбасса в те годы я не рисковала ездить. Велик был шанс просто не уехать и ощутим шанс – нарваться на неприятности.

Но со Скрипачом было не страшно. Он вышел в своей военной форме на трассу, поднял руку и довольно быстро застопил парочку каких-то пенсионеров. Пенсионерам была прямая выгода его подобрать: машины с военными не досматривали на блокпостах.

Так мы и домчали до Алчевска, обнялись и разошлись.

По возвращении мы снова встретились у Мурза. Смотрели какой-то фильм, потом, когда Мурз отвалился спать, ушли на кухню беседовать. Начали целоваться. Не откладывая дела в долгий ящик, Скрипач предложил мне стать его женой.

Я согласилась.

Мы жили, как в романе Ремарка, которого он обожал. Четыре дня он проводил на передовой, на снайперской точке, два – дома. В соседской кафешке даже продавался кальвадос, и мы, чтобы не выбиваться из образа, заказывали по рюмке. Благо, как раз к тому времени я устроилась на питерский Пятый канал и начала зарабатывать сумасшедшие деньги – тридцать шесть тысяч в месяц. На двоих хватало, мы оба привыкли жить скромно. Почему на двоих? Потому что Скрипач отдавал все свои деньги.

Его друга, Петьку из Огульчанска, с которым он успел повоевать некоторое время и который уволился на гражданку, взяли за торговлю травой. У него в сарае нашли крупную партию. Траву Петька косил рядом со своим домом и, по словам Скрипача, не продавал её, а бесплатно делился. На то, чтобы вызволить Петьку, потребовалась взятка. Скрипач занял денег и заплатил. Вся его зарплата в пятнадцать тысяч рублей уходила на погашение долга.

Летом у нас завелся Мурз. Тогда я сняла уже двухкомнатную квартиру, потому что могла себе это позволить и потому что тесная однушка мне надоела. Двушка же стоила семь тысяч рублей и была вполне мне по силам с новой зарплатой.

Мурз жил на диванчике в гостиной, как раз под кондиционером. Он приехал в Донецк решать дела по гуманитарке, да и завис. Он так и прожил у нас полгода.

Омрачало эту ремарковскую идиллию одно: я устала от Донбасса. Устала ездить на обстрелы, где всё чаще не просто разрушались дома, а погибали люди. Я поняла, что больше не вывожу эту работу после… тапочки.

Тапочка лежала на крыльце полуразрушенного одноэтажного дома. Синяя и с запекшимися каплями крови. Очередная пенсионерка попыталась выскочить из дома во время обстрела, и снаряд прилетел как раз в крыльцо, где она находилась. Сам дом почти не пострадал, в окна была видна аккуратная комната с белыми кружевными салфетками на столах. Тело уже увезли к тому моменту, когда приехала я.

Я стояла, смотрела на эту тапочку и понимала, что больше не могу. Мне надо возвращаться в Петербург – в мирную жизнь. Мне казалось, что война не кончится никогда, что так и будет – мёртвые старухи в разбитых домах, день за днём. И я не хотела связывать свою жизнь с этим.

Скрипач же, наоборот, не хотел в мирную жизнь. Он пробовал в 2015 году вернуться, у него ничего не получилось – снились погибшие товарищи, тянуло на войну. И он приехал снова. Больше не хотел пробовать.

Трагедия наших отношений заключалась в том, что с ним я перестала считать, что моя жизнь окончена. На Донбасс я приехала умирать, а с ним мне захотелось жить. Но Донбасс был для меня местом, подходящим не для жизни, а исключительно для умирания. Когда Скрипач вернул мне жажду жизни, меня неотвратимо потянуло в Петербург.

В начале 2018 года я уехала.

Скрипач после моего отъезда встретил другую девушку, у них всё сложилось хорошо. Правда, развелись мы только летом 2019 года: ему всё время что-то мешало. Через два месяца после развода его застрелил сослуживец во время ссоры.

Света Агабабьянц

Ясный весенний день. Передо мной на лавочке сидел улыбчивый полный пожилой человек. Кивнул на молодую мать с коляской, проходящую мимо:

– Смотри, жизнь-то налаживается.

У этого улыбчивого Владимира за пять лет до этого погибла внучка. Ей оторвал голову осколок снаряда, прилетевшего во двор.

Её звали Света Агабабьянц, ей было одиннадцать лет. 5 ноября 2014-го она была во дворе своего дома с бабушкой Ириной Горячевой – и их обеих убило. Это было в Кировске, в маленьком прифронтовом городке, где теперь происходила оглушительная весна и мы сидели с дедушкой, похоронившим внучку.

– После этого я и отправил внуков – кого в Россию, кого на Украину, – бесхитростно сказал он. – А сам остался. Тут же люди моей профессии нужны были.

Он был эмчеэсовцем. Газовщиком. Из вот тех самых супергеройских ребят, которые приезжали на обстрелы и прямо под огнём заделывали дыры в газовых трубах, которые здесь почти везде идут по поверхности.

Владимир совсем не был похож на супергероя. У него была полосатая футболка под синей форменной курткой, седые короткие волосы, он щурился на солнышке и улыбался.

– Бывает, стреляют, разобьют газовую трубу; поначалу, когда по городу стреляли, то осколки везде летели, хаотично. Ну и мы приезжаем. Иногда сразу после обстрела, иногда так получалось, что обстрел ещё не закончился, а мы уже приехали. Но больше полусуток город без газа никогда не оставался, – рассказал он.

Их тогда – эмчеэсовцев – в городке было человек двадцать всего.