Я здесь не женщина, я фотоаппарат. Фронтовые дневники: читать начало книги онлайн

– Было так, что военные кричали: уезжай! Приходилось быстренько чинить.

О работе он говорил с улыбкой.

Когда о внучке – голос становился свинцовым, тяжёлым, и лицо тоже свинцовым.

– Да что вы из меня героя делаете? Я же не боевой командир. Моё дело быстренько трубу починить и уехать.

– Вы верите в лучшее? – спросила я.

Усмехнулся.

– Без веры человек не может жить. Будет лучше. Хотя для молодежи, наверное, тяжело – она вернулась, молодежь… Вообще, война – это тяжело. К войне все плохо относятся. А уехать… Мне вот уже поздновато уезжать. В девяностых на заработки уезжал в Россию. Сейчас уже, наверное, никуда не поеду.

– Даже если Украина зайдёт? – уточнила я.

– Даже если Украина… Нет, ты не думай. Мы с ними никогда не помиримся. Мы ведь детей хоронили. И они тоже. Этот народ разъединился уже точно.

Он снова стал весь свинцовый.

– Когда ребёнка хоронишь без головы – а мы её без головы хоронили, я голову так и не нашёл, – телевизору уже не веришь. Не веришь их пропаганде – мол, один президент хороший, другой плохой. Ничему не веришь.

– А если Россия вас бросит? – снова спросила его я. У меня такая профессия – задавать гадкие, неудобные вопросы. – Что тогда?

Этот пожилой улыбчивый эмчеэсовец отмахнулся.

– Да никто нас не будет бросать.

Он много жаловался – на цены в магазинах на продукты, непосильно высокие, «московские», говорил он; на газовый котёл, который стоит сорок тысяч рублей; на маленькие зарплаты. Россию он в этом не винил, только местные власти. Его запаса доброты и всепрощения, наверное, хватило бы, чтобы нагревать Кировск, если бы всё-таки сломались зимой все газовые трубы.

– Война прекратится рано или поздно, – сказал он. – Либо мы победим, либо как-то договорятся мирным путём.

– Сколько человек – ну, гражданских – погибло за пять лет войны в Кировске (в этом маленьком цветущем Кировске)? – задала вопрос я.

– Сорок пять, – ответил он.

Добрый

С Лёшей Марковым, командиром «Призрака», я была хорошо знакома, но писать о нём почему-то не получалось. За все годы нашего общения я сделала всего одно интервью с ним, и то теперь перечитываю – ни о чём толком не поговорили.

Сибиряк по рождению, из Омска родом, он жил в Москве. По образованию был физиком-ядерщиком. Работал начальником IT-отдела. Был коммунистом. В мае 2014 года возглавил Координационный центр помощи Новороссии, который занимался поставками гуманитарки для военных. Осенью прибыл в «Призрак», которым тогда командовал Мозговой, влился в состав Добровольного коммунистического отряда. Начинал с рядового бойца, дослужился до командира.

Я спросила его как-то, не скучает ли он по московской комфортной жизни – здесь, где он спал по три часа, зачастую не имел возможности нормально поесть и помыться.

– Когда ехал сюда, у меня было такое опасение, – ответил он. – Я человек все-таки городской, я привык к определённому уровню комфорта. Причём не бытового комфорта, а комфорта интеллектуального. Мне хочется вечером сесть на диван, хорошую книжку почитать, доступ к интернету иметь, потому что у меня вся работа с этим делом связана. Ехать на войну, зная, что жить придётся в лучшем случае в каком-то блиндаже, питаться чем придётся, носить то, в чём приехал… Я думал: а смогу ли я выдержать? А не будет ли для меня это слишком тяжело? Да и просто – не испугаюсь ли я? Я себя прекрасно знаю, и я себя к героям вообще никак не отношу. Поэтому я очень переживал, что тупо буду бояться. Испугался собственного страха. А на деле получилось даже наоборот: очень быстро, практически моментально привык к условиям, в которых приходилось жить. Меня даже больше стало пугать другое. Я ведь себя считаю пацифистом, гуманистом, и вообще войну я ненавижу, к оружию равнодушен…

В первый раз ему стало страшно, когда вытаскивали трупы из-под Дебальцево. Он в процесе этого был совершенно равнодушен.

– Собираешь эти запчасти там, закидываешь на мотолыгу и думаешь только об одном: чтобы во время прыганья по полю под огнём все это дело у тебя не разлетелось в разные стороны. Потому что лазить по полю, по которому лупят миномёты, и собирать запчасти от мёртвых – удовольствие ниже среднего. И когда мы уже доехали, я поймал себя на мысли, что это же ненормально совершенно – я должен был испугаться, как любой нормальный человек, мне должно было быть не просто страшно, а противно. Хотя бы не по себе. А мне было все равно. И вот это меня и испугало, потому что я-то себя считаю нормальным человеком, а нормальному человеку в такой ситуации не может быть всё равно.

Дома у него было три кота. Он оставил их с бывшей женой. Там они и жили. Когда Добрый ненадолго наведывался в Москву, коты поначалу на него недоумённо шипели, не узнавая этого странного человека, пропахшего войной.

Зачастую он ходил в разведку сам, не поручая это бойцам. Отправлять группу в неизвестность ему было страшнее, чем идти самому. И он шёл вдвоём с кем-нибудь из командиров, максимум оставляя одного бойца в прикрытии.

– Отправить бойцов куда-то в неизвестное место – это нужно давать людям приказ, зная, что они рискуют своей жизнью. И я не знаю, как дальше жить, если приказ оказался неправильным. Совсем другое, когда ты вышел на это место, покрутился, все осмотрел: ага, тут есть проход через минное поле, вот здесь аккуратно за ямочку переступили, пометили веточкой, сюда вышли, здесь ничего не видно – всё, нормально. Вот туда по своим следам ты уже можешь спокойно отправлять бойцов, зная, что там есть проход, что там сравнительно безопасно.

Воевал он, по его словам, за присоединение Донбасса к России. Либо за ещё лучший вариант – освобождение территории Украины хотя бы по Днепр и создание здесь независимого, но дружественного России государства. Пока что его цели реализуются. Хотя тогда, в 2019 году, когда мы разговаривали, мне оба варианта казались нереалистичными. Он, впрочем, тоже так считал и добавил, что в реальности это будет ситуация как с Южной Осетией и с Абхазией – когда непризнанные республики жили 15 лет сами по себе и только в результате войны 2008 года были признаны со стороны России.

Я спросила: