Я здесь не женщина, я фотоаппарат. Фронтовые дневники: читать начало книги онлайн

Ирина Юрьевна

Мы сидели в солдатской столовой. Это была приятная светловолосая и голубоглазая женщина средних лет, вся словно состоящая из уютных округлостей. В 16-м батальоне она занимала должность командира хозотделения – проще говоря, главного над поварами и кладовщиками. Вместе с ней служила почти вся её семья: двое сыновей и мать. Младший сын, Максим, тоже был в армии – но в российской, не в луганской.

– Он в 2014 году уехал, – объяснила Ирина Юрьевна. – Ему тогда было 16 лет. Двое старших остались здесь, пошли воевать, а меньшого мы отправили в Россию. Он по дороге в автобусе с девочкой познакомился – Софией. Сейчас она уже жена его. В восемнадцатом году свадьбу сыграли, в девятнадцатом у меня внук родился. В двадцатом они сделали гражданство РФ, и Максим пошёл в армию. Он эмчеэсником хочет стать. Сам захотел в армию, пошёл, встал на учёт.

Когда начинается война, спасать надо меньшего. Так решила Ирина Юрьевна. Раньше младшего отдавали в армию, жертвуя его царю-батюшке, а сейчас времена другие. Меньшего больше оберегают, меньший должен продолжить род, если старших не станет.

– А за двоих старших не страшно? – спросила я.

– Ну они же старшие, – удивилась вопросу Ирина Юрьевна. – Кто-то же должен служить.

Старших сыновей звали Никита и Юра. Оба они служили в одном батальоне с матерью. Никита был командиром технического отделения взвода обеспечения, Юра – стрелком в мотострелковой роте.

В 2014 году, отправив в Россию младшего ребёнка, пока старшие сыновья ещё работали на фабрике, Ирина Юрьевна пошла волонтёром – готовить и раздавать еду.

– Мы искали бабушек и дедушек, которых побросали. Представляете? Побросали дети. Мы находили таких бабушек, которым было стыдно идти просить кусок хлеба, и они голодные лежали. Просто лежали, умирали с голоду. Были такие, немало было.

Из той еды, что привозили гуманитарщики, волонтёры готовили простую еду, которую раздавали бесплатно, развозя её прямо под чудовищными обстрелами, которым подвергалась ЛНР в 2014 году.

– На Дмитровку мотались, там как раз сильные бои были. Интересно же было. Мы ребятам ополченцам паёк возили, ну и другое что находили – одеться, обуться, всё было нужно. Интересно было! Нам, конечно, сразу по башке давали: вы шо, там стреляют! И в окопы загоняли. А мы наверх лезли, посмотреть, помочь.

Она так наивно округлила глаза, произнося это «интересно же», словно это и впрямь самое естественное желание человека – повезти еду туда, где опасно, а не бросать беспомощных стариков, в панике покидая охваченный войной город.

– Мама моя, Валентина Николаевна, вот, тоже со мной служит, видите, она ребятам сейчас еду раздаёт? Она самая первая начала в этом всём участвовать, из дома всю закупорку, все консервы вынесла, раздала. Как только внука отправила, сразу спокойная такая стала.

Мне улыбнулась старушка во флисовой кофте защитного цвета и в переднике. Ирина Юрьевна объяснила, что мама у неё молодая: ей самой сорок восемь, а маме – шестьдесят восемь.

– Так вот, летом мы гуманитаркой занимались, осенью социальную столовую открыли. Я в ополчение вступила. Сначала поваром, потом кладовщиком, потом начальник склада – ну вот, теперь командир хозяйственного отделения. То есть занимаюсь всем, что касается хозяйственной службы.

В мирной жизни Ирина Юрьевна была поваром, кормила детей в училище. Здесь её мама кормила слегка подросших детей – ополченцев всех возрастов, восемь лет пропадающих на необъявленной, но от этого не менее кровавой войне.

– И не страшно вам было? – спросила я.

– Нет, – серьёзно ответила Ирина Юрьевна. – Мы идейные. Да. Нас единицы, но мы идейные. Я могу смело сказать, что я идейная.

А муж у Ирины Юрьевны не воевал. Он сидел дома. Он был композитор – творческая личность.

– Он у меня песни сочиняет, поёт, у него рок-группа своя. Говорит: «Я не политик». Не любит войну. Но песни сочиняет хорошие. У него есть песня, где он поёт: «Люди, очнитесь», ну, что не нужна эта война. Многие песни у него политические, он просто сам не понимает, что пишет.

– Не было конфликтов из-за этого? – поинтересовалась я.

– Не может быть, – уверенно ответила Ирина Юрьевна. – Я – Скорпион, он знает, что как я сказала, так и будет. Я у него иногда совета спрашиваю, так он говорит: «Зачем тебе мой совет, ты всё равно как решишь, так и будет». Он меня понимает, он мне доверяет. Просто иногда бывает, я хочу ему пожаловаться на что-то, а он не слушает. Говорит: «Я не хочу слушать о твоей службе». Так вот и живём.

Мальчик

Мальчик, Господи. Вот этот мальчик на позиции, лет, наверное, двадцати, посреди клочков снега и грязи взявший на руки серого котёнка и гладивший его так, словно вокруг нет никакой войны, словно не торчит у него за плечом автомат, словно просто оттепель в начале февраля и просто так греется чайник на углях костра, и этот котёнок – маленький, любопытный, ласковый; и этот мальчик, наверное, такой же. Вот он сидел в пиксельном камуфляже и внимательно, сосредоточенно чесал котёнку горлышко и за ушком, а котёнок ластился, льнул к нему, вытягивал мордочку, чтобы лизнуть.

И словно не было никакой войны.

В блиндаже трещал старый коричневый телефон – такие, наверное, были во время прошлой войны; ополченец Вацек снял трубку.

Под Желобок только что прилетело, сто двадцатая…

В блиндаже сидели грязные, невыспавшиеся люди – кто в пикселе, кто в зимних маскхалатах.

– Я к обстрелам уже привык – шо обстрелы слушать, шо музыку. Седьмой год уже слушаю, седьмой Новый год в окопах встречаю. Я пришёл – нам ещё зарплату не платили, добровольцами все были. У меня тогда во дворе два «Града» легло, дочь и сын дома были, чуть не погибли. Тогда и пошёл… Землю свою защищать. Ну шо, месяц тут, три дня в увале, больше здесь нахожусь, чем дома.

Они слышали, как «на той стороне» работает вражеская техника – значит, у ВСУ ротация. После ротации какое-то время постреляют, так обычно бывает: перед ротацией и после ротации на два-три дня обстрелы усиливаются, потом начинается привычная колея: несколько мин, прилетающих в сутки, ничего особенного, по мнению этих усталых людей, в этом не было.