Гришин и Курка стояли у подножия бугра: они отчетливо видели все малопонятное, что происходило наверху.
И сотни солдат, бредущих мимо по изборожденному колеями и канавами полю, разделенному бугром и сливающемуся за ним в грязевую реку, останавливались, словно по неслышной команде, устремив глаза вверх.
Сержант вынимал вещи из мешка, обычный, однообразный солдатский обиход, и передавал генералу то быстро, решительно, то с видимым трудом, на долю секунды задерживая движение руки. Генерал некоторые вещи отбрасывал, а другие, немногие, протягивал обратно сержанту. В сторону полетели консервы, белье, кожаные заготовки для сапог.
Люди на поле наблюдали за происходящим. Грязь незаметно затягивала солдат, но они не обращали внимания на то, что ноги уходят в топь.
А те, что стояли дальше и не видели ясно бугор, смотрели на очевидцев, по лицам стараясь угадать происходящее.
Сержант теперь уже сам с азартом отбрасывал вещи. Тряхнув мешком, напоминающим пустое вымя, он повернулся по-уставному, сбежал вниз по склону, вытащил из ящика на затонувшем грузовике один за другим два снаряда, обернул чистыми портянками, осторожно засунул снаряды в мешок и перебросил тяжелую ношу за спину.
Грязь проглатывала консервы, кирпичики пшенного концентрата, сырое белье, наспех постиранное и подсушенное на последней ночевке.
Курка тоже засунул снаряд среди бинтов и коробок с медикаментами.
Солдаты близ бугра и дальше по всему полю словно разом поняли смысл и неизбежность происходящего. Они снимали свои вещмешки, подходили к одной из десятков машин, фур, телег, засосанных грязью, чтобы нагрузиться минами, снарядами, коробками с патронами и пулеметными лентами.
Солдатские вещи, скупой солдатский уют, добытый с таким трудом, падал в грязь, чтобы исчезнуть. Солдатский обиход, где дым и тепло махорки должны заменить тепло дома, а несколько строк письма — все книги, созданные на земле, всю мудрость и доброту, за тысячелетье отданные людям, а смена белья дать хоть надежду, что все это — грязь, пот, смерть за плечами — кончится когда-нибудь, чтобы и не присниться. Солдатский обиход, почти и несуществующая ниточка, связывающая военное существование с обычной человеческой жизнью.
Грязь безразлично втягивала ненужное ей, и снова все однообразно чернело кругом, мутно поблескивало.
Гришин подумал:
«Что же все-таки оставляют люди? С чем нельзя расстаться даже перед лицом смерти? Письма?! Письма уж конечно никто не выбросит. Можно умереть отчаявшимся, голодным, но как умирать, оттолкнув руку, протянутую из необозримой дали?»
Люди шли и шли. Снаряды высовывались стальными боеголовками из вещмешков, как младенцы-близнецы, прижавшиеся друг к другу.
Гришин шел молча. Изредка, не оборачиваясь, он спрашивал Курку о чем-либо, больше для того, чтобы среди болотного чавканья услышать человеческий голос, чем по действительной необходимости.
— Карболку забыли, конечно?
— У меня, товарищ майор.
— А кохера, костную пилу, черт бы ее побрал?
— Есть… есть… — монотонно отзывался Курка.
Бугор давно скрылся с глаз, а перегрузка боеприпасов с фур и машин на солдатские плечи продолжалась.
Некоторые пехотинцы отбрасывали вещмешки, чтобы удобнее было вместо лошадей впрячься в орудийные передки, взвалить на спину ствол миномета.
На войне обычно властвуют приказы, сейчас всем управляла общая мысль, неизвестно как — безмолвно — передающаяся от солдата к солдату, общая воля, необходимость, взращенная в солдатском сердце годами войны.
По краям поля плыли татлы. Деревья отсырели, казалось, что и они, усеянные каплями воды, как каплями пота, сверх силы напрягаются каждой угловатой голой веткой, чтобы остаться на земле, не уйти в грязь.
Тощая лошадь, впряженная в фуру, споткнулась, упала в канаву и делала судорожные усилия, чтобы подняться, но все больше валилась на бок. Ездовой, до пилотки заляпанный грязью, тянул лошадь за уздцы и кричал тонким, отчаянным голосом:
— Н-ну, тр-р-р-реклятая!
Лошадь дергала головой.
— Да у нее нога сломана, — сказал Курка.
Ездовой выпрямился. Лошадь тонула в канаве, временами вырывая голову из вязкой жижи, чтобы в следующую секунду снова погрузиться в нее. Видны оставались только темные, обезумевшие глаза.
— Пристрели! — сказал Курка.
— Стрелить не приказано! — тем же тонким, отчаянным голосом крикнул ездовой.