— Как же не знать!
Мезенин рассказал о Павлове какую-то забавную историю, которую я совсем забыл, а после, вероятно как вывод из этой истории, сказал:
— Он считал себя никудышным военным — из-за водобоязни, из-за привычки кланяться пулям. А был неустрашимым солдатом и мудрым военачальником… Он тяготился военной профессией, но от судьбы не уйдешь…
— Кем же он хотел быть?
— Не знаю. Если бы выбирать?.. Учителем, вероятно… Историком.
Люди, мечтающие спасти мир новой религией, как Толстой, даже одаренные гением, или военачальники, мечтающие отвоевать и освободить мир, иногда вдруг чувствуют, что вся их деятельность ненадежна, бессмысленна. Единственно надежное — учить, дарить свое тепло людям, детям, глаза которых ты видишь.
— Учителем истории, — повторил Мезенин. — Он возил с собой Татищева, Карамзина, Ключевского… Как-то он сказал, что Куликовым полем закончилась лишь военная история татарского ига, а нравственной истории татарщины конца не было.
…Павлова нет на свете. После разгрома басмачей он поехал в Китай, был одним из руководителей военной академии Вампу близ Кантона, создавшей революционную гоминдановскую армию.
Во время гоминдановского северного похода, при переправе через какую-то бурную реку, он погиб.
Сколько раз тогда, в девятнадцатом году, мы были у Павлова на «кормлениях» или «кондициях» — как он это называл, непонятным, но симпатичным и смешным словом. Оно и сейчас, из давней дали, вызывает как бы ощущение улыбки… Всего несколько раз. С середины зимы, когда Павлов пришел в коммуну, отыскав там меня, и до начала весны — до мая или только до апреля, когда он уехал на фронт.
Несколько раз… А в памяти эти «кондиции» протянулись в нечто долгое, традиционное, что было как бы всегда, в устойчивое.
Как дни рождения в первые годы жизни, до гражданской войны. Ночью на стуле вырастали, сами собой подарки: из тревожной и счастливой праздничной темноты, из ночной тишины — только щелкнут, продвинувшись еще на год в неизвестность, часы твоей жизни.
Как тоже очень немногие новогодние елки моего детства, когда двери закрыты, но запах свечей и смолистой хвои проникает сквозь щели. И шорох — оттого, что гномы и мать, мама и гномы развешивают подарки.
…Павлов возвращался в пять или шесть, а мы прибегали сразу после обеда. Ключ Павлов оставлял за кипятильником в конце длинного коридора общежития.
Паек, полученный утром, лежал на столе: две буханки глинистого хлеба, вобла — рыба бедствий, которая приплывает в годы войн, просоленная и провяленная, а в мирные времена скрывается где-то, пшено, сахар, соль, лавровый лист; его тоже замечаешь преимущественно в военные годы, когда он включается во все сухпайки. Жаркая листва зеленого дерева лавра, высушенная до шинельного цвета.
Мы с Мотькой сидели у накаленной батареи парового отопления. Ах, как щедро топили в общежитии Военно-химических курсов! Грелись, дремали, мечтали, но конечно же не притрагивались к пайку, а любовались им. Самое прекрасное в празднике — предчувствие его.
Но и праздник чудесен. И ночь после него — усталая, в воспоминаниях, плывущих в медленно кружащейся голове.
Медный чайник пылал, как солнце за окном. Появлялся Павлов. Шинель, сумка и портупея, сабля в ножнах и пистолет вешались на стену.
Мы бежали с ведерным чайником к кипятильнику, а потом медленно возвращались вдвоем, неся, — жаль, что нет слова «влеча» или иного, еще торжественнее, — неся тяжелый, пылающий, как солнце, и, как солнце, излучающий жар чайник.
Павлов отрезал три больших ломтя хлеба, и два из них, для нас, обильно посыпал сахарным песком, а третий, себе, — крупной серой солью.
Все хотелось сказать: «Мне тоже с солью», но я откладывал, как помнится, выполнение этого героического решения с разу на раз.
Мы пили кипящий сладкий чай и болтали о разном. О чем именно — я не помню. Вспоминается только, что однажды Павлов спросил, кем мы станем, когда вырастем. И быстрый Мотькин ответ:
— Краскомом!
— А если войны больше не будет? — спросил Павлов.
Мотька промолчал, но уж конечно про себя он подумал: «Смеется он, что ли?»
…Перед той последней «кондицией» весь месяц мы ожесточенно спорили, может ли человек быть таким вполне сытым, что вот предложат ему еще ломоть хлеба, а он откажется.
Мы часто спорили о всякой всячине, но обычно через день, а то и через час забывали о предмете распри, а тут все не могли успокоиться.
Чего я не могу припомнить — это, кто из нас утверждал, что человек все-таки может быть вполне сытым.
И что трудно объяснить: почему мы так прочно забыли, как сами «когда-то», то есть два-три года назад, наедались до отвала? В Мотькиной семье до беды были две коровы и всякая живность — полный достаток. А я? Разве не закармливала меня бабушка праздничными коржиками и пирогами — сдобными, с изюмом, пахнущими корицей?
Было, но воспоминания об этом начисто стерлись.