Наука о чужих. Как ученые объясняют возможность жизни на других планетах: читать начало книги онлайн

Выходя за рамки доказательств, которые предоставляет нам Земля сегодня, мы обнаруживаем, что на протяжении многих веков она была столь же подходящей для жизни сценой… Земля была населена странными существами, которых мы теперь не найдём на её поверхности. Мы обращаем мысли к эпохам, когда эти монстры процветали и размножались, и нашему уму представляется совсем другая Земля. Диковинные растения покрывают её. Воздух сильно насыщен влагой, питающей богатую флору; отвратительные рептилии ползают в своей слизи, сражаясь друг с другом или с обитателями леса; огромные существа, похожие на летучих мышей, проносятся сквозь мрачные сумерки, из которых состоит первобытный день; чудные монстры преследуют свою добычу в глубинах океана…

Единственная задача, которую, насколько мы можем судить, Земля выполняла в течение неопределенно длительного периода времени, состояла в том, чтобы, так сказать, служить площадкой поддержания жизни, и при этом мы не можем назвать никакую другую задачу, какую она могла бы выполнять в будущем. Если мы признаём это и если мы также верим, что Бог ничего не делает без какой-либо цели, то у нас, конечно, не остаётся никакого выбора, кроме как признать, что целью сотворения Земли было поддержание жизни. И, рассуждая по аналогии, мы приходим к выводу, что другие планеты как нашей собственной системы, так и те, существование которых мы предполагаем у других солнц, были тоже созданы местом для жизни.

Но прежде чем мы сделаем заключение о том, что другие планеты являются обитаемыми мирами, давайте более внимательно рассмотрим некоторые сопутствующие обстоятельства…

Веря в качестве самой отдалённой даты существования жизни на Земле десять миллионов лет, мы обращаемся к исследованиям физиков и узнаём, что эпоха, предшествовавшая жизни (период, во время которого мир был массой расплавленной породы), длился в тридцать пять раз дольше – 350 миллионов лет… Но далеко в прошлом от этой обширной эры наша Земля существовала как туманность, и при этом мы не можем сформулировать хотя бы догадку, как долго продолжалась та более ранняя стадия существования Земли…

Поскольку продолжительность существования жизни, как было показано, ничто по сравнению с фактической бесконечностью продолжительности существования Земли без жизни, то аргумент в отношении жизни в любом другом мире (по крайней мере, в любом мире, о котором мы ничего не знаем), должен быть полностью пересмотрен… Если бы у нас была хоть какая-то причина полагать, что у эпохи, в которую возникла и развилась земная жизнь, имеется некое особенное значение по отношению к целой Вселенной, то мы могли бы считать вопрос о жизни в любом другом мире не зависящим от предвзятых мнений, основанных на нашем опыте здесь. Но я вижу, что у нас никакой причины для такого убеждения. Мне кажется, что эта вера… столь же монструозна, как и старая вера, что наша Земля – центр Вселенной… Обе идеи одинаково нелепы, хотя от одной из них формально отказались.

Современность в таком случае является случайным моментом, и этот принцип можно применить к любому другому миру, который, вероятнее всего, пребывает в эпохе, когда там нет никакой жизни. Позвольте мне проиллюстрировать сказанное примером. Предположим, я и мой друг, живущий на расстоянии, будем находиться у себя дома ровно шесть минут между полуднем и десятью вечера в любой день, но у меня нет никаких сведений относительного того, когда эти шесть минут наступят. Тогда, если в какой-то конкретный момент, скажем, в три часа дня, я задаю себе вопрос: „Дома ли мой друг?“ – то хотя мне неизвестно этого наверняка, я могу составить мнение относительно вероятности его присутствия там. Между полуднем и десятью вечера шестьсот минут, а он должен быть дома только шесть минут, то есть сотую часть времени, соответственно, вероятность того, что он дома, не превышает один к ста, или, говоря проще, скорее его нет дома, чем он там есть. Точно так же с любой другой планетой, независимо от любых имеющихся у нас сведений о ней: всё, что мы знаем о жизни на нашей Земле, заставляет нас прийти к выводу, что обитаемость любой другой планеты маловероятна. Мы использовали всё тот же любимый аргумент – аналогию. Мы увидели, что жизнь на нашей Земле существует очень короткий промежуток времени по сравнению с продолжительностью существования самой Земли. Следовательно, жизнь на любой другой планете существует очень короткий промежуток времени по сравнению с существованием планеты, поэтому вероятность того, что та планета обитаема в настоящий момент, чрезвычайно мала – в степени примерно такой же, как соотносится число лет существования жизни к числу лет без жизни, как один шанс против сотен в лучшем случае».

Рис. 22. Инопланетная жизнь: «Там с неба падает другой свет, там цветут растения, которые не являются растениями». Иллюстрация Фуше Мотти и Элле Бланадет из книги Камиля Фламмариона «Земли в небе». 1884 год.

Пространная цитата из эссе потребовалась мне для того, чтобы, во-первых, показать, сколь образно и ясно писал Ричард Проктор, по праву заслуживший звание одного из самых авторитетных англоязычных популяризаторов науки второй половины XIX века, а во-вторых, чтобы продемонстрировать парадоксальную ситуацию, в которой оказалась передовая ксенология к середине 1870-х годов. Теория эволюции, открытия астрономов, физиков, геологов, палеонтологов ставили крест на геоцентризме и антропоцентризме в любых вариациях, но исподволь подтачивали и веру в множественность обитаемых миров. Ведь если, как рассуждает Проктор, современное состояние жизни на Земле – кратковременная случайность, то по аналогии мы должны предположить, что и у гипотетических инопланетян те же «проблемы», поэтому при всём разнообразии миров вряд ли мы можем надеяться на синхронность существования жизни здесь и там. Впрочем, именно в изобилии Проктор видел и «лазейку» для категорического утверждения о том, что другие обитаемые миры всё же существуют прямо сейчас. Он расширял наглядный пример с двумя друзьями до целого города и указывал, что чем больше домов и друзей, тем больше вероятность, что кто-нибудь из них будет находиться у себя в квартире те самые шесть минут, которые вы находитесь в своей. Вопрос о том, насколько далеко находится квартира с другом и как долго до неё придётся в случае чего добираться, при этом, разумеется, не рассматривался.

В конце XIX века осторожный скептицизм Проктора не мог стать преобладающим направлением. Всеобщая вера в широкую распространенность жизни и разума только крепла, её поддерживали видные учёные, новоиспечённые фантасты и конечно, популяризаторы науки, среди которых тон задавал француз Николя Камиль (Камилл) Фламмарион. Будучи сыном мелкого галантерейщика из Монтиньи-ле-Руа, он не смог получить достойное образование, однако ещё в детстве увлёкся астрономией (согласно биографической легенде, в возрасте пяти лет наблюдал частичное солнечное затмение, которое произвело на него неизгладимое впечатление), что и предопределило дальнейший творческий путь. Когда семья перебралась в Париж, юный Камиль устроился подмастерьем к резчику-гравёру, у которого научился профессионально рисовать.

На формирование его мировоззрения, как утверждал сам Фламмарион, огромное влияние оказала книга философа Жана Эрнеста Рейно «Земля и небо» (Terre et ciel, 1854), в которой автор в очередной раз попытался совместить концепцию множественности обитаемых миров с христианскими догматами, приняв в качестве основы мистическую гипотезу о том, что другие планеты являются вместилищем бессмертных душ, которые проходят там инкарнационные воплощения, совершенствуясь от мира к миру. Идеи Рейно заворожили юношу, и с тех пор он уделял мистицизму не меньше внимания, чем астрономии, видя в них два независимых способа познания тайн Вселенной.

Молодой человек активно занимался самообразованием, тратил заработанные деньги на книги, посещал лекции, а в пятнадцать лет начал писать трактат «Всеобщая космогония» (Cosmogonie universelle). От переутомления Камиль слёг, а его врач Эдуард Фурние, узнав о страстном увлечении юноши, похлопотал о том, чтобы того приняли на работу помощником астронома в расчётное бюро Парижской обсерватории. В июне 1858 года Камиль устроился туда, но вскоре испытал разочарование, ведь ему почти не доводилось участвовать в прямых наблюдениях неба, к чему он всегда стремился. Под руководством знаменитого математика Урбена Леверье – крупнейшего специалиста по небесной механике, открывшего планету Нептун «на кончике пера», – он занимался уточнением координат звёзд в каталогах. Тем не менее Фламмарион продолжал упорно трудиться и даже сдал экзамены на получение степени бакалавра. Наверное, он так и продолжал бы воплощать обычную карьеру астронома, но творческая жилка дала себя знать: в 1862 году двадцатилетний Камиль Фламмарион написал и опубликовал небольшую книгу «Множественность обитаемых миров» (La pluralité des mondes habités, étude ou l'on expose les conditions d'habitabilité des terres célestes, discutées au point de vue de l'astronomie et de la physiologie), которая изменила его жизнь, в одночасье сделав знаменитым. В ней молодой учёный утверждал, что современных знаний вполне достаточно, чтобы сделать научный вывод в пользу существования инопланетной жизни.

В первой части автор излагал историю возникновения и развития ксенологических идей с античности до XVIII века; во второй давал обзор Солнечной системы, обсуждая пригодность планет к поддержанию жизни; в третьей приводил примеры, демонстрирующие разнообразие жизни на Земле, по аналогии распространяя это её свойство на обозримую Вселенную, включая другие «млечные пути».

«Множественность обитаемых миров» отличалась от многих книг на данную тему насыщенностью информации, доступностью изложения и уверенной аргументацией автора, постоянно апеллирующего к передовым открытиям науки, поэтому и вызвала ажиотажный спрос. Однако Леверье отнёсся к появлению книги осуждающе и уволил молодого вычислителя из обсерватории. Интересно, что через четырнадцать лет он пригласит Фламмариона обратно, но уже как авторитетного исследователя, имя которого гремело на весь мир.

Впрочем, начинающий популяризатор не сильно переживал. Он с головой окунулся в работу, которая казалась ему куда более важной, чем уточнение координат звёзд, и добился колоссальных успехов. Объём первого варианта «Множественности…» составлял всего 54 страницы; вариант 1864 года был в десять раз больше – 555 страниц. В 1870 году, когда вышла книга Ричарда Проктора «Другие миры, отличные от нашего», «Множественность…» Фламмариона была опубликована уже в пятнадцатом издании. Ещё через пятнадцать лет французский популяризатор вырвется на первое место по количеству книжных изданий среди всех авторов, когда-либо писавших на астрономические темы, и будет долго удерживать первенство даже после смерти.

Кроме «Множественности…», структура которой оставалась прежней от издания к изданию, пополняясь только новыми материалами (в более поздних изданиях Фламмарион добавил главы о мире звёзд и вероятных видах инопланетян), нужно упомянуть ещё несколько книг, в которых французский популяризатор более или менее подробно затрагивал вопросы ксенологии: «Миры воображаемые и миры реальные» (Les Mondes imaginaires et les mondes réels. Voyage astronomique pittoresque dans le ciel et revue critique des théories humaines, scientif ques et romanesques, anciennes et modernes sur les habitants des astres, 1865), «Небесные чудеса» (Les Merveilles célestes – Lectures du soir, 1865), «История неба» (Histoire du ciel, 1872), «Популярная астрономия» (Astronomie populaire, 1880), «Звёзды и достопримечательности неба» (Les étoiles et les curiosités du ciel. Description complète du ciel visible à l'oeil nu et de tous les objets célestes faciles à observer, 1881). Причём книгу «Миры воображаемые и миры реальные» вполне можно считать ещё и справочником по ранней фантастической литературе, поскольку Фламмарион собрал и частично процитировал множество текстов (как хорошо известных, так и совершенно забытых), в которых философы, учёные, прозаики, поэты и медиумы, дав волю воображению, описывали самых необычных инопланетных существ. Нельзя сказать, что Фламмарион принимал такие ксенологические модели как нечто серьёзное – скорее, он иронизировал над разыгравшейся фантазией предшественников.

Впрочем, нас интересуют собственные взгляды французского популяризатора, ведь они оказывали достаточно сильное влияние на ксенологические представления европейских обывателей более полувека. Камиль Фламмарион посвятил изложению своей теории значительную часть расширенного варианта «Множественности обитаемых миров», который известен у нас по переводу 1908 года. Своего рода манифестом стали его следующие слова: «Большую серьёзность и осмотрительность проявили те исследователи обитаемости миров, которые… признали невозможность установить более или менее вероятные представления об организации обитателей других планет и которые, будучи весьма восприимчивы ко всем показаниям природы, поняли, что животворящая сила, влиянием которой созданы самодеятельные организмы, проявляет свою деятельность в зависимости от характерных особенностей каждого данного мира и в полной гармонии с этими особенностями… Измените в природе Земли один элемент, удалите одну силу из организма, вообще внесите в организм Земли хотя бы одно существенное изменение и посмотрите, что из этого выйдет: раз будут изменены условия обитаемости, то современные обитатели Земли должны будут уступить место другим, приспособленным к изменившимся условиям… Жизнь Земли проходит среди непрерывных колебаний, и её элементы тоже колеблются между двумя крайними границами. Таков закон существования, который проявляет себя во всём, начиная с тысячелетнего вращения Земли по своей орбите и кончая едва уловимым колебанием магнитной иглы. Если жизнь на каждой планете зависит от суммы свойственных данной планете жизненных элементов, то жизнь непременно должна держаться в границах этой суммы, за которыми она непременно должна погаснуть и внутри которых она может проявляться в чрезвычайно различных формах».

Как видите, Фламмарион был радикальным сторонником полиморфического направления в ксенологии, то есть полагал, что облик инопланетян напрямую определяется природными условиями, поэтому считал любые попытки смоделировать его, используя только земной опыт, бесперспективными. Однако из его же рассуждений получалось, что если некая планета по своим характеристикам похожа на Землю, то существа, рождающиеся и живущие там, должны в большей степени походить на землян, чем любые другие.

Таких планет в Солнечной системе всего две: Венера и Марс. Но поскольку Венера считалась более молодым и горячим миром, покрытым джунглями, то её гипотетические обитатели тоже казались априори чем-то сродни земным дикарям, живущим в экваториальной зоне. Другое дело – Марс, более старый и более холодный. Там вполне можно было ожидать найти человекоподобных существ, создавших развитую цивилизацию. Во многом благодаря Фламмариону, который в своих книгах и лекциях всегда уделял этой планете особое внимание и даже именовал её «миниатюрной копией Земли», она начала вызывать всё больший интерес у образованной публики. И нет ничего удивительного в том, что в начале XX века именно Марс стал самым обсуждаемым объектом в ксенологических дискуссиях.

Часть 2

Маленькие зелёные человечки

В начале XX века представления образованной части человечества о Вселенной довольно сильно отличались от современных. Никто больше не сомневался, что она вечная и бесконечная, что количество звёзд в ней не поддаётся исчислению, а большинство звёзд окружены планетными системами, которые, вероятно, похожи на нашу. При этом росла уверенность в обитаемости землеподобных планет.

Тогда же, на рубеже веков, появился запоминающийся образ маленьких зелёных человечков (little green men), который стал своего рода брендом ксенологического поиска и символом новейшей мифологии, связанной с научно-технической революцией и модернизацией мировосприятия. Никто точно не может сказать, когда и при каких обстоятельствах он возник, но можно попытаться проследить его генезис в опоре на распространенные народные верования.

Хорошо известен фольклорный «зелёный человек» (Green Man), архетипическое олицетворение дикой природы – мужчина, зачастую огромного роста, с телом из листьев и ветвей; причём этнографические изыскания подтвердили, что связанные с ним воззрения сформировались в различных древних традициях, которые практически не взаимодействовали друг с другом. Поскольку наши предки, как и мы, наблюдали смену сезонов и природные метаморфозы, но, в отличие от нас, не могли их объяснить с позиции науки, у них сам собой возник культ возрождения после смерти, который и воплощался в зелёном человеке. Например, в египетском пантеоне это место занимал бог Осирис (Усир) – его изображали запелёнутым, словно мумию, всегда с зелёной кожей и каким-нибудь растением, что напоминает о драматической истории: он научил египтян земледелию, был убит братом Сетом, позднее воскрешён, но остался править загробным миром.

Рис. 23. Жители волшебных холмов. Иллюстрация из книги: Thomas Keightley. The Fairy Mythology, Illustrative of the Romance and Superstition of various Countries. London: George Bell & Sons, York Street, Covent Garden. 1878.

Исследователи также находили (не всегда обоснованно) зелёного человека в ликах других древних богов (шумерского Думузи, кельтского Ллуда, скандинавского Одина) и символических персонажей (Джека в зелёном, Джона Ячменное Зерно, Зелёного Рыцаря). Примечательно, что зелёный человек – один из немногих языческих образов, которые почти без изменений приняла и адаптировала христианская эстетика. Его изображения, вырезанные из камня или дерева, можно найти в церквях, часовнях, соборах и монастырях начиная с конца IV века. Однако в эпоху Возрождения, искусство которого активно использовало этот образ в своих целях, понимание его изначальной сути, связанной с природными циклами и плодородием, было утрачено, а наступление научно-технической революции наполнило символику зелёного человека новым смыслом.

Хорошо изучена также кельтская мифология, посвященная обитателям холмов («сидов») – потомкам прекрасного народа Туата Де Дананн (племена богини Дану или дети Дану), прибывшего в Ирландию на «магическом облаке». Стремясь захватить больше территорий, они сражались с местными племенами и потерпели поражение от гойделов, сыновей Миля, предков современных людей.

Чтобы избежать полного истребления, племена богини Дану применили волшебство, набросив на свою страну покров невидимости. С тех пор существуют две Ирландии: обычная и невидимая, в которую человек не может попасть по своей воле. Мир сидов описывается в сагах как невыразимо прекрасное место, где нет печали и скорби, болезней и старости. Время там течёт намного медленнее, земля плодородна, на ней растут невиданные цветы и деревья с листьями, издающими музыку. Сами обитатели сидов отличаются высоким ростом и изяществом. Раз в году, под Хэллоуин (31 октября, праздник Самайн), они меняют место жительства, и в этот период граница между мирами становится зыбкой, возникает зона туманов, через которую волшебные существа проникают к нам, а иногда уводят к себе рыцарей.

Жители сидов напоминают нам эльфов, какими их описывают в современных фэнтезийных романах, однако корни этой мифологии следует всё же искать не столько в кельтском, сколько в германо-скандинавском фольклоре. Именно там встречаются упоминания о светлых существах альвах, олицетворяющих животворящую силу природы, и их мрачных низкорослых родственниках цвергах, живущих в тайных пещерах внутри холмов и ставших прототипами гномов. В более поздних английских сказках альвы-эльфы превратились в крошечных человечков – фей и пикси: многие из них отличались хитростью, злобностью, страстью к проказам и киднеппингу. Обратим внимание, что новые эльфы, в отличие от своих предшественников, были покрыты зелёной кожей или носили зелёную одежду. Им также приписывали возникновение «ведьминых кругов» на полях.

С мифологией эльфов, как полагают исследователи, связана загадочная история, случившаяся в Англии во времена правления короля Стефана (то есть в период с 1135 по 1154 год). Крестьяне из деревни Вулпит, графство Суффолк, нашли в поле двух детей, брата и сестру, которые выглядели нормальными за исключением зелёного цвета кожи. Они говорили на неизвестном языке и, несмотря на голод, отказывались от любой предлагаемой пищи. В конце концов дети согласились попробовать бобы, а позднее научились есть и другие продукты. Со временем кожа у них утратила противоестественный цвет. Мальчик оказался болезненным и умер. Девочка выросла и стала вести обычную жизнь, хотя и прослыла «несдержанной в своём поведении». Когда она научилась говорить по-английски, то сообщила, что пришла с братом из другого мира, где царят вечные сумерки.