— Подумай. Если тебя в газете печатают, значит у тебя есть интуиция.
Алтынтадж подошел к окну, прикрыл его. Молча постояв, резко повернулся ко мне.
— К тому же еще и пьет. Когда ни придешь, у него дома вечеринка. И когда комиссия приходит, он их домой ведет. Почему-то ко мне их не пускает? Вот о чем надо писать. И писать надо с принципиальной точки зрения. А слов у тебя, я думаю, хватит. Вот сколько написал о каком-то пацане!
Я стоял, не веря своим ушам. Что это такое? Может быть, завуч испытывает меня: ведь он наравне с директором несет ответственность за порядок в школе!
Удивляюсь, как я вообще сдержался. По дороге домой думал о случившемся. Выходило, завуч хочет втянуть меня в какую-то интригу против директора. Вспомнилось предупреждение Гуль-ага. Прав оказался старый учитель, ох как прав! Алтынтадж ловко задумал: если я напишу о директоре, получится: молодой учитель, борец за справедливость, разоблачает директора интерната — жулика, ворующего государственные деньги по подложным документам.
Дома я рассказал обо всем матери.
— А разве за посещение уроков платят деньги?
— Не знаю, наверное.
— Не связывайся ты с этим Алтынтаджем. Плохой он человек.
Но "плохой человек" не отставал от меня.
— Ну как, надумал? — снова спросил он как-то.
— Надумал, но сначала я посоветуюсь с директором, — отрубил я.
Завуч побледнел. "В обморок бы не упал", — подумалось мне.
— Ты что, с ума сошел? Это я ведь сказал, проверяя тебя. Пусть наш разговор останется между нами, забудь о нем. Сам понимаешь, каково иметь под боком пишущего человека. Ведь я сам завуч. С директором вместе отвечаем за интернат. Договорились, сынок?
— Хорошо, — ответил я, видя, как зеленоватая бледность расплылась по лицу Алтынтаджа.
— Ну, вот это разговор мужчин. А вообще ты должен ко мне относиться с уважением, а то я ведь и о тебе такое знаю, что вся твоя жизнь пойдет прахом…
И завуч ушел.
Что-то холодное, давящее навалилось на меня. Сердце напряглось в предчувствии плохого.
Теперь я чаще стал ловить на себе взгляды завуча. Его светлые глаза посматривали на меня как на соучастника — заговорщицки, что особенно коробило.
Я понимал, что он постарается сделать так, чтобы я не смог ничего рассказать директору о его замыслах.
"Но самое верное в его положении — отделаться от меня, — как-то родилась мысль. — Ведь я знаю его тайну, как бы он ни прикидывался добреньким".
Положение складывалось напряженное. Алтынтадж помалкивал, но чувствовалось, что это затишье перед боем, который он готовит мне.
После разговора с Гуль-ага об Алмазе, я все чаще стал задумываться о судьбе этого парнишки.
— Скажи, — спрашивал я у матери, — может ребенок уйти из дома, если между отцом и матерью складываются плохие отношения?
— Может, сын, все может быть, да еще если ребенок такой талантливый. Чувства у него сильно обострены. А ты привел бы его к нам. Пусть хоть душою у нас отдохнет. А я бы вкусненького наварила и напекла. Что он любит?
— Возможно, пригласить его родителей в интернат?
— А что, если ты сам к ним сходишь?
— Боюсь, что-то напорчу в этом сложном деле.
— Почему?
— Мне так нравится Алмаз, что, если он обидится на меня, я себе не прощу этого.