«Подонки!» – возмущённое сердце заклеймило негодяя, хладнокровно совершившего убийство, и соседа, напомнившего о всесилии тюремной мафии. Впрочем, о ней не позволяли забыть физическая слабость и боли в желудке.
…Следователь несильно толкнул кулаком в грудь, отвлекая от воспоминаний о сегодняшнем утре.
– Так что ты решил? Сгнить в тюрьме или начать новую жизнь?
Предупредив об угрозе повторного покушения, он терпеливо наблюдал за лицом подследственного, а я думал о временно отсутствующем соседе по больничной палате. Мой предполагаемый убийца спокойно лежит на соседней койке и созерцает потолок в ожидании ночи, когда хороши все средства: задушить, перерезать горло… От жутких мыслей передёрнуло – ближайшая ночь может оказаться последней.
– Я хотел бы вернуться в камеру.
Лицо инквизитора перекосила ядовитая улыбка.
– В тюремном госпитале врач всё решает. Одиночная больничная палата – относительно тихое место. Если будешь себя разумно вести, жизнь твоя здесь будет курортная. А в камере всякое происходит. Народец-то у нас разный. Каждый второй с теми или иными психическими расстройствами.
Наконец, не только до ушей дошло: пуэрториканец подсажен ко мне по распоряжению следователя. Шантаж, угрозы, нагнетание страха – инструменты из саквояжа пыток интеллигентного инквизитора, ожидавшего, что нервы арестанта не выдержат, он дрогнет, сломается, наделает в штаны и в панике признается в чём угодно, – распятии Христа, убийстве Юлия Цезаря, Иосифа Сталина и Джона Кеннеди.
– Вам виднее, – смиренно сказал я, и замолк.
– На курорте ты уже залежался, – вскипел следователь. – Пора возвращаться в камеру! – заорал он, свирепо сверкнул глазами и вышел из палаты.
Врач даже не зашёл. Через полчаса несговорчивого арестанта перевели в камеру. Однако письмо Президенту возымело действие: Роберту Маркусу, «слуге народа», разрешили ежедневную часовую прогулку на воздухе, и чтобы он мог спать спокойно, без боязни быть изнасилованным, или того хуже, обнаруженным утром с петлёй на шее, к нему никого не подселили. Если кто-то от одиночества сходит с ума, то у Роберта Маркуса под рукой всегда есть прекрасный собеседник, с которым ему комфортно: внутренний голос. Есть с кем побеседовать по душам.
Глава XXI
Китайский Брайтон
Я вспомнил, откуда знал китайца, – мы встречались на Брайтоне.
Южный Бруклин начал заселяться в конце девятнадцатого века, и первые его жители – евреи-беженцы из Восточной Европы. В память о них сохранилось несколько древних синагог, ныне пустующих, ветхих и требующих капитального ремонта, – коррумпированные городские власти тратят миллионы на глобальные проекты и сетуют на отсутствие денег для реставрации памятников архитектуры трёхвековой давности.
Путеводители рассказывают, что в конце двадцатого века население Брайтона было русскоязычным. Как свидетельствуют старые хроники, одно время Южный Бруклин назывался «маленькая Одесса». Нью-йоркское население мигрирует очень быстро. Двести лет назад, когда остров Тайвань присоединили к континентальному Китаю, состоятельные тайванцы испугались экспроприации их богатств и бежали в США. В районе Брайтона они скупили все бизнесы и дома, включая пятиэтажные лачуги, выстроенные в начале двадцать первого века, и на их месте возвели небоскрёбы, напоминавшие им Тайбэй, бывшую столицу Тайваня. Многочисленные буддистские храмы с названиями, будоражащими воображение, – «Храм Белой Лошади» или «Врата Дракона», свидетельствовали, что на Брайтоне китайцы обосновались навечно. Повсюду звучала китайская речь. Лица, принадлежащие к иным этническим группам, массово появлялись лишь в летний сезон – пляж Кони-Айленд исправно притягивал к себе жителей и гостей большого Нью-Йорка, душными июльскими ночами наполнявшими океан «белыми рыбками»[1].
…Пятнадцать лет назад я учился в Кембриджском университете, и на летние каникулы приехал к родителям – в то время они поселились в Бруклине. В один из воскресных дней поехал на пляж, в обед зашёл перекусить в ресторан на Брайтон авеню. За соседним столиком сидел одинокий китаец, почти в два раза старше меня.
Подошёл официант. Брайтон говорит на китайском языке, но мне не составляло труда сделать заказ – китайский я выучил в школе. Начиная с шестого класса, школьникам на выбор предлагалось изучить ещё один государственный язык, испанский или китайский. Я выбрал китайский, и хоть не научился бегло писать, более или менее сносно освоил оба диалекта – мандаринский и кантонский.
Китаец, сидящий за соседним столиком, обождал, когда официант отойдёт, подошёл ко мне и галантно поздоровался: «нэй хо ма», – я ответил поклоном: «нэй хо».
Не спрашивая разрешения, китаец присел за мой столик, и на кантонском диалекте объяснился в любви:
– Нго джонг вай нэй.
Я смутился лишь на мгновенье.
– Нго мм джонг вай нэй вор! – «я не люблю тебя!», – грубо парировал, надеясь, что он отвяжется.
– Дим гай ах? – «почему?» – незнакомец настойчиво боролся за своё личное счастье. – Нэй гит джор фан мэу ах? – «ты в отношениях?»
– Да, – сухо ответил, стремясь прервать хамские приставания. Увидев, что китаец продолжает сидеть и нахально меня разглядывать, по-английски добавил:
– Отвали.
Незнакомец сделал вид, что не расслышал грубую отповедь и с китайским терпением и упорством шёл к намеченной цели.
– Нго вуй хо гор нэй ло ганг, – «я буду лучше твоего супруга».
Я психанул, не дожидаясь исполнения заказа, встал из-за стола, и, не предупредив официанта, покинул ресторан. В спину прозвучало признание в любви на мандаринском диалекте: «Во ай ни». – Я не обернулся.
…Вспомнил: «официант» – назойливый ухажёр пятнадцатилетней давности. Воистину, пути человеческие неисповедимы – начинаются на Брайтоне и сходятся в Пенсильвании, в тюрьме Алленвуд. Впрочем, они уже разошлись. Надеюсь, пожизненно.
Глава XXII
Обмен
[1] «Белая рыбка Кони-Айленда» (англ. Coney Island white fish) – на сленге середины двадцатого века – использованный презерватив, плавающий в океанских водах, прибрежных к пляжу Кони-Айленд.