– Это по Шекспиру. В реальности было иначе. Когда в первую брачную ночь Отелло выяснил, что его супруг – трансвестит, девушка, поменявшая пол и ставшая мужчиной, он пришёл в ярость. В нём заговорила африканская кровь. Вспыльчивый и неуравновешенный, он задушил лжеца. Материалы следствия до сих пор закрыты для широкой публики. Но уже тогда Верховный суд Венеции посчитал, что для здоровья нации правдивая информация подаваться должна дозированно. Столетиями, все суды, по просьбе родственников Дездемона возвращавшиеся к уголовному делу, соглашались с прежним решением и отказывались его рассекретить. А каково на этот счёт твоё мнение? Щадить молодое неокрепшее поколение или завалить его помоями прежних веков?
Я растерялся, не понимая логику следователя, заговорившего о преступлении многовековой давности. Куда он клонит? Это как-то связано с моим арестом? Я недоумённо пожал плечами. Следователь именно эту реакцию ожидал.
– Вероятно, ты хочешь спросить, какое отношение имеет Отелло к твоему делу?
– Вот именно.
– Как и в старину, общество нуждается в дозированной правде, в той, какая ему нужна в данный момент. Не понимаешь? Поясню. Правда, нас сопровождающая, лжива. С детства родители лгут малышу: «доктор не сделает тебе больно», «скушай ложечку каши – сразу станешь большим». Они рассказывают малышу сказки, самая известная о Санта Клаусе, и взамен получают безобидную детскую ложь, которую с удовольствием воспринимают за правду. В детские годы слово «ложь» подменено словом «игра». Дети вырастают, игра продолжается. Невинная ложь лучше правды.
С улыбкой победителя он замолк, и, ожидая ответ, откинулся на спину стула. Я не сразу ответил, не зная, как поступить, промолчать или что-то сказать. Следователь проницательно смотрел в глаза. Понимая, что его злить нельзя, я заставил себя улыбнуться и осторожно промолвил, едва шевеля губами.
– Чтобы лгать, надо знать правду. Иначе это не ложь, заблуждение.
Следователь почему-то обрадовался и громко заговорил.
– Ложь украшает жизнь, делает её привлекательной. Правда сурова и в больших количествах никому не нужна. Если человечество привыкло к тому, что нерадужные – это враги, виновные в первородном грехе, то не стоит крушить устои. Ты хочешь сделать что-нибудь полезное для своей страны? Ты действительно считаешь себя её гражданином? – Я утвердительно кивнул. Следователь удовлетворённо улыбнулся кончиками губ. – Признайся в убийстве Джейкоба Стайна и в покушении на жизнь Мартина Робинсона. Такая ложь достойна того, чтобы стать правдой.
Я опешил, услышав неожиданный финал рассуждений.
– Ничего не понял. Но наговаривать на себя не буду. Дело, возбуждённое против меня, и то, как оно стряпается, – это преступление против правосудия. – Помедлил и добавил: – Я так считаю.
Лицо следователя передёрнулось, покраснело, зрачки расширились, но он совладал с собой и не повысил голос.
– Не надо на себя наговаривать. Чтобы ты на суде ни сказал, видео, и показания Мартина доказывают обратное. Добавь обвинение, ранее недоказанное за недостаточностью улик, в убийстве Джейкоба Стайна. Его приобщат к делу о покушении на убийство Мартина Робинсона. Не признаешь вину, присяжные посчитают, что ты не раскаялся. А так, как знать. Если смягчишь суд, отделаешься пожизненным заключением. Я это делаю ради тебя. Поверь, другого выхода нет. – Он тепло посмотрел на меня и по-отечески посоветовал: – В камере подумай над моими словами. Как я обещал, ты получишь разрешение на прогулки.
– Могу ли я увидеться с моим адвокатом. Я ведь не лишён конституционного права…
Следователь прервал, не дозволив договорить.
– Конечно. Оставь координаты. Я с ним свяжусь. Если он получит официальный статус – проблем с посещением не возникнет.
Когда я вернулся в камеру, одетый в синюю одежду девятьсот шестьдесят седьмой сидел в своём углу и тихо плакал. Сочувствия он не вызвал. Стоит только проявить малодушие, подписать признательные показания, отказаться от друзей, и, зажмурив глаза, встать на четвереньки, полагая, что страх и угрызения совести скоро исчезнут, как стояние на коленях войдёт в привычку. Выработается условный коленный рефлекс, коленопреклонённый. Вставший на колени, с колен не поднимется. Спать будет на полу, на боку, поджав ноги, чтобы проснувшись, с поворотом на девяносто градусов отжаться ладонями от пола и занять привычную позу. На коленях удобно кушать из мисочки, бегать на четвереньках, проникать в запретную зону, подлезая под барьер. Удобно справлять нужду, любить и быть любимым. Девятьсот шестьдесят седьмой выбрал свой путь. Никто не вправе его осуждать за добровольную утрату навыков прямохождения, пока в тюрьме Алленвуд сам не надел оранжевые одежды. Слёзы высохнут, а дальше – кто знает, как сложится его судьба. Возможно, девятьсот шестьдесят седьмой, когда-нибудь займёт кресло главного прокурора, – кресло Вышинского и Томаса Торквемады никогда не пустует – или – в истории такое также бывало – разрешит конфликт с самим собой прыжком с Бруклинского моста. Зачем ломать голову над чужими проблемами, когда вокруг ворох своих?
Я сел на стул, лицом к стене и погрузился в осмысливание разговора. Следователь обещал свидание с адвокатом, разрешил получасовые прогулки. В остальном, всё плохо. Одним словом, хана.
В десять часов вечера прозвучала команда «Отбой!» Чтобы не оказаться нарушителем режима и не подвергнуться наказанию, следует лечь на койку и повернуться к стене. До семи утра вставать с кровати разрешается только для исполнения естественных надобностей.
Через несколько минут зазвенела связка ключей, открылась дверь камеры – надзиратель препроводил соседа в комнату для интимных свиданий.
…Пошёл четвёртый день заключения. Ближе к полудню надзиратель подошёл к решётке и выкрикнул мой номер. Я решил, что настало время прогулки, обещанной следователем. Ошибся. Ни слова не говоря, меня привели в комнату, разделённую на два пространства пуленепробиваемым стеклом. С противоположной стороны перед переговорным окном сидел Энтони и неторопливо перебирал бумаги. Увидев меня, он расплылся в улыбке и поприветствовал взмахом руки. Хотя наручники были сняты, руки по требованию охранника я держал за спиной, и не рискнул поприветствовать его этим же жестом.
Надзиратель зачитал правила проведения свиданий заключённых с адвокатами и разрешил сесть напротив Энтони. Я поблагодарил и надел наушники.
– Спасибо, что ты взялся вести моё дело.
Энтони широко улыбнулся.
– Подследственным, которым угрожает вынесение смертного приговора, положен адвокат, оплачиваемый государством. Ты можешь выбрать меня или того, кого предложит министерство юстиции. Сверх установленной нормы, ты можешь нанять хоть дюжину адвокатов, но оплачивать их придётся из своего кармана.
– На сегодняшний день одного адвоката достаточно. Ты меня устраиваешь.
– Тогда подпиши бумаги, и приступим к делу.
Через смотрителя он передал пакет документов, указав места, где следует расписаться. Закончив с формальностями, Энтони объявил:
– Два раза в неделю ты имеешь право на двухчасовое общение с адвокатом. Начнём сегодня, или желаешь перенести свидание на другой день?
– Сегодня.