Национал-большевизм: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Под влиянием нового курса на классику и русское национальное прошлое смахнули пыль с произведений, не издававшихся на протяжении двадцати лет. Они понадобились для продвижения новых приоритетов — от патриотизма до военного героизма. К началу войны канону стали соответствовать не только пушкинские «Полтава» и «Песнь о вещем Олеге», но и «Война и мир» Толстого, «Тарас Бульба» Гоголя, а также произведения об Иване Грозном А. К. Толстого и М. Ю. Лермонтова[320]. Пушкин, конечно же, бил рекорды по количеству публикаций, Л. Н. Толстой и Лермонтов шли вторыми: огромные тиражи «Воскресения», «Казаков», «Анны Карениной» и «Севастопольских рассказов» не уступали несомненно «вечному» «Герою нашего времени»[321]. Басни дореволюционных авторов, например И. А. Крылова, были также переизданы после того, как Горький в 1934 году на Первом Всесоюзном съезде советских писателей одобрительно высказался о фольклоре, тем самым, стимулировав массовый интерес к этому жанру[322]. Очевидно, ни одна из этих книг не имела ничего общего с революцией, социалистическим строительством, советским патриотизмом или любой другой стороной жизни сталинского общества. На самом деле в перспективе 1930 годов большинство классических произведений выглядят устаревшими, сентиментальными и лишь опосредовано соприкасающимися с соцреализмом — исключительно в плане эволюции метода. Но сколь бы ни оправданы были подобные соображения в отношении отдельных произведений, партийная верхушка мыслила масштабнее: в ее представлении присвоение классического канона должно было придать советскому искусству и литературе авторитетность, наделить родословной и традицией, отсутствовавшим вот уже пятнадцать лет.

Возрастающий интерес к традиционным литературным формам подготовил плодородную почву для публикации эпических произведений самих советских писателей[323]. В. Соловьев отдал должное героизму Кутузова в поэзии, А. Н. Толстой и В. И. Костылев создали романы о Петре Первом и Кузьме Минине[324]. Примечательно, что успешные патриотические проработки русского национального прошлого привели всех трех авторов в поисках будущего драматического материала к личности Ивана Грозного[325]. В. Ян и С. Бородин заглянули еще дальше в глубь веков, выпустив с 1938 по 1941 год романы под названием «Чингиз Хан» и «Дмитрий Донской». В этих военных эпопеях отдавалось предпочтение событиям из далекого прошлого, однако некоторые авторы писали и на более «современные» темы. Так, действие саги о Крымской войне С. Сергеева-Ценского «Севастопольская страда» разворачивается вокруг испытаний, выпавших на долю русского офицерства XIX в.[326].

Согласуя свои усилия с государственными издательствами, библиотеки старались использовать подобную литературу для внушения чувства патриотизма советским гражданам всех возрастов[327]. В дневниковых записях, в печати и интервью мы находим упоминания, свидетельствующие об огромном всплеске общественного интереса к русской классике и произведениям ее советских подражателей[328]. В газете «Магнитогорский рабочий» в 1936 году сообщалось, что только биография Сталина, написанная Анри Барбюсом, может соперничать по популярности с произведениями Толстого, Тургенева, Островского и Горького[329]. Изучение классической литературы было также включено в школьную программу, хотя и здесь не обошлось без политизации. Например, учитель московской школы № 167 обратился к повести «Тарас Бульба», чтобы при объяснении темы «Борьба Украины с польским владычеством» показать вековое желание украинских крестьян перейти под русский суверенитет. «Правда» поддерживала такой междисциплинарный метод преподавания, подробно рассказывая о том, как на Московском подшипниковом заводе им. Л. М. Кагановича рабочие, изучающие устройство средневекового Киевского государства «познакомятся с замечательным произведением русского эпоса “Слово о полку Игореве”, прослушают музыкальные отрывки из оперы Бородина “Князь Игорь”»[330].

Поскольку степень идеологического поворота не была ясно обозначена партийным руководством, многие авторы, занятые в этом «переизобретении традиции», столкнулись поначалу со значительным противостоянием[331]. Оно объясняется тем, что редакторы из числа идейных коммунистов, для многих из которых взросление пришлось на годы культурной революции 1928–1931 годов, пытались предотвратить издание литературы, которая, по их мнению, не подходила социалистическому обществу. Например, Сергеев-Ценский получил весьма нелицеприятный отзыв редакторов на «Севастопольскую страду», посланную им на рецензию в литературный журнал «Октябрь» в 1937 году. Согласно некоторым воспоминаниям, практически все члены редколлегии журнала возражали против «квасного патриотизма», благожелательного изображения царских офицеров, отсутствия озабоченности по поводу тяжкого положения рядовых солдат. Однако, почувствовав созвучность произведения нарождающемуся официальному курсу, Ф. Панферов, главный редактор «Октября», передал рукопись в ЦК. Незамедлительное одобрение партийного руководства подтвердило интуитивные догадки Панферова, и роман был опубликован; но даже тогда критика романа в прессе не была свернута[332]. О распространенности неприятия новой большевистской линии говорит и враждебное отношение к петровскому проекту Толстого и к эпической биографии Наполеона Е. В. Тарле, продолжавшееся до тех пор, пока не был дан толчок развитию исторического романа и популярной биографии, ставшими впоследствии устойчивыми жанрами[333].

Подобные сражения между идейными коммунистами и их более прагматичными современниками показательны для художественного мира тех лет в целом. Один из самых скандальных случаев произошел с Н. М. Горчаковым, директором Московского театра сатиры, заказавшим М. А. Булгакову комедию, высмеивающую Ивана Грозного. Невзирая на силы и время, потраченные на постановку пьесы, Горчакова заставили отказаться от «Ивана Васильевича» сразу после генеральной репетиции в мае 1936 года по приказу А. И. Ангарова, Я. И. Боярского и других чиновников ЦК (по-видимому, по причине неуважительного изображения русского национального прошлого)[334]. Более драматичным оказался провал оперы Демьяна Бедного «Богатыри», случившийся позже той же осенью. Бедный, уже подвергавшийся в начале десятилетия критике за высмеивание русского народа[335], вероятно, не видел ничего провокационного в сотрудничестве с А. Я. Таировым для постановки комической оперы о героях русской мифологии и крещении Руси. В непристойной, пьяной сказке «Богатыри» князь Владимир Святославович, основатель Киевского государства, изображался нерешительным трусом. Разудалые разбойники с большой дороги превратились в революционеров. Учитывая радикальные взгляды, которых раньше придерживался Бедный, в такой интерпретации нет ничего удивительного, она получила одобрение высокопоставленных функционеров Боярского и Орловского и была представлена публике в московском Камерном театре в ноябре 1936 года. Но «Богатыри» были в скором времени сняты с репертуара, после того как В. М. Молотов запретил постановку по причине несоответствующего отношения к недавно воскрешенному русскому народному эпосу. Отменяя официальное разрешение на постановку оперы, Молотов спровоцировал решение Политбюро, заставившее Всесоюзный комитет по делам искусств осудить оперу как «антиисторическое и издевательское изображение крещения Руси, являющегося положительным этапом в истории русского народа»[336]. Тот факт, что творческое сообщество и связанные с ним партийные, государственные чиновники, отвечающие за цензуру, не смогли оценить «подрывной» характер произведения Бедного, говорит о неоднозначности официальной линии в середине 1930 годов. Много лет спустя Молотов скажет, что принятие князем Владимиром православного христианства — «это не только духовный, но и политический шаг в интересах развития нашей страны и нашего народа». Заявляя, что «это для России было полезное дело, и незачем нам показывать свою глупость», Молотов, тем не менее, признает что «подрывное» качество оперы, возможно, «не всем среди чистых большевиков, коммунистов… было понятно»[337].

Репутация Бедного оказалась непоправимо запятнана провалом; реакция Булгакова наглядным образом показывает, что находившаяся в середине 1930 годов в неистовом смятении творческая интеллигенция, в конце концов, прозрев, правильно поняла направление нарождающегося курса. Через нескольких месяцев после запрета сатирической пьесы «Иван Васильевич» Булгаков обратился к воодушевляющим патриотическим темам из русского национального прошлого. Он пишет либретто к «Минину и Пожарскому», новой популистской опере, рассказывающей об изгнании польских захватчиков во времена Смуты. Стоило Булгакову и его жене узнать о том, как Бедный впал в немилость, драматург стал прилагать все усилия к тому, чтобы опера была поставлена как можно скорее. Прекрасно понимая, что русские народные герои сейчас в фаворе, Булгаков поспешил добавить в свой репертуар «Руслана», предложил еще одну оперу о Пугачеве и даже рассчитывал адаптировать «Жизнь за царя», оперу М. И. Глинки 1836 года, для постановки на советской сцене[338].

Хорошо известный своими непростыми отношениями с советскими театральными кругами, Булгаков удивил окружающих выбором тем. Поздравляя драматурга, приближенный Сталина М. А. Добраницкий самодовольно проворчал: «Ведь у нас с вами (то есть у партии и у драматурга Булгакова) оказались общие враги и, кроме того, есть и общая тема — “Родина”»[339]. В. Ф. Асафьев также с энтузиазмом встретил возникший у Булгакова интерес к патриотическим темам. Этот ленинградский композитор в конце 1936 года отправил Булгакову письмо, предложив ряд новых тем, от Петра Великого до Ивана Грозного. Довольно путано и бессвязно объясняя свой интерес к беспримесно русскому, Асафьев писал: «Сюжет хочется такой, чтобы в нем пела и русская душевная боль, и русское до всего мира чуткое сердце, и русская философия жизни и смерти». И продолжал:

Не воодушевившись унылым национализмом и ксенофобией Асафьева, Булгаков, тем не менее, воспользовался его советом насчет Петра Первого и начал работу над новым произведением в начале 1937 года. Однако, судя по всему, у Булгакова возникали проблемы с подгонкой своего творчества ко все более разраставшемуся руссоцентризму советского театрального мира; к тому же партийное руководство не раз настоятельно рекомендовало ему отбросить иносказания в своих работах[341]. Например в «Минине и Пожарском» польские захватчики были выведены недостаточно резко и негативно. Следующий пример хорошо показывает, насколько неопределенными были новые настроения: один из партийных функционеров, видимо, потеряв всякое терпение, сорвался: «Почему вы не любите русский народ?»[342].

Расстроившись из-за того, что его либретто к операм о Минине и Пожарском, а также о Петре Первом не был дан ход, Булгаков осенью 1937 года раздумывает, стоит ли переключиться на совершенно новые темы, касающиеся Отечественной войны 1812 года или Суворова[343]. Настойчивый интерес к русскому национальному прошлому в значительной степени характеризует советскую творческую интеллигенцию второй половины 1930 годов, несмотря на неудачные и впоследствии практически полностью забытые попытки Булгакова получить признание в качестве автора, пишущего на исторические темы. Более того, проект, в котором неудачливый драматург выступил в качестве литературного поденщика, — постановка оперы Глинки «Жизнь за царя» с либретто C.M. Городецкого, — была горячо принята в феврале 1939 года[344]. Действие оперы, получившей название «Иван Сусанин», разворачивается вокруг одноименного героя, полумифического крестьянина-партизана, который завел отряд поляков в лес и отказался указать верный путь к селу, где скрывался царь Михаил Федорович. Наибольший интерес представляет то, как описала главного героя этой предсказуемо прорусской, антипольской оперы «Литературная газета»: «Иван Сусанин — не конкретный, бытовой тип. Это — собирательный образ. И потому совершенно не важно, костромской ли он крестьянин, какой у него говорок и какой у него костюм. Важно показать, что Сусанины были, есть и всегда будут жить в великом русском народе, во все времена и на всем протяжении русской земли». Непонятным остается упорство, с которым «Литературная газета» настаивает на том, что любовь Сусанина к родине должна пониматься как любовь исключительно русского человека, а не как произрастающая из более общего чувства патриотизма или классового сознания[345]. Но по крайней мере, главным героем «Ивана Сусанина» был человек низкого происхождения. Другие театральные постановки конца 1930 годов — начиная с «Богдана Хмельницкого» А. Е. Корнейчука и заканчивая «1812» Соловьева — воскрешали личности из истории Российского государства, начисто не вписывающиеся в марксистские идеологические догматы. Еще до 1941 года ленинградский рабочий Георгий Кулагин в связи с появлением таких новых произведениях в этом жанре, как «Суворов», «Кутузов», «Адмирал Нахимов», запишет в своем дневнике следующее наблюдений «Заметно усилилась военно-патриотическая пропаганда», — даже не понимая, насколько нелепым является соединение советского патриотизма и героев царского времени[346].

Реперезентация официальной линии в театральных постановках и литературе полностью дублировалась кинематографией. Произошедшее в середине 1930 годов перемещение центра внимания со стахановцев и командиров-красноармейцев, на более широкий, героический пантеон, можно легко проследить на контрасте между выходом в 1934 году фильма «Чапаев» и тремя годами позже «Петра Первого». Последний появился на широких экранах в первый день начала занятий в 1937 году «Известия» писали о нем как о центральном элементе проводимой в то время кампании вокруг публикации «Краткого курса истории СССР» Шестакова: «Его появление как нельзя лучше отвечает культурным запросам населения нашей страны. Массы проявляют небывалый интерес к истории. Произведения великих мастеров русского искусства, трактующие исторические сюжеты, привлекают особое внимание. Огромный интерес проявляет вся страна к выходу в свет нового учебника истории. Народ хочет знать свою историю. Он хочет увидеть пути, которые привели его к славе»[347]. Хотя «Петра Первого» иногда называют не более чем апологией сталинского диктата, на самом деле, фильм преследовал значительно более широкие цели[348]. В нем Петр изображен решительным, упрямым и беспощадным, однако эти качества полностью оправдываются преданностью и самоотверженностью в деле государственного строительства. Этот вывод способствовал развитию как нарождающегося этатистского курса, так и культа личности Сталина; кроме того, здесь мы имеем яркий пример одного из фирменных художественных приемов Толстого — способности изображать противоречивые характеры многопланово, убедительно и вместе с тем в полном соответствии с линией партии. Известно, что публика первое время после выхода картины пребывала в замешательстве, так как главными героями были выведены представители старого порядка (подробнее эта ситуация обсуждается в следующей главе). Тем не менее, любовь массового зрителя была постепенно завоевана, и в 1937 году «Петр Первый» стал одним из самых популярных фильмов, угрожая превзойти по популярности даже «Ленина в Октябре» М. Ромма, кинематографическое посвящение двадцатой годовщине Октябрьской революции.

Еще более памятным кинособытием стал выход на экраны в 1938 году средневековой эпопеи «Александр Невский» С. М. Эйзенштейна, П. А. Павленко и Д. М. Васильева[349]. Пронзительно патриотическая и духоподъемная, картина повествует об оборонительной борьбе Александра Невского с Тевтонским орденом. Выражая официальный интерес не только к великим личностям прошлого, но и к самому русскому народу, журналист «Известий» преувеличенно заявляет:

Другой обозреватель соглашался с анахронистическим утверждением о том, что победа 1242 года стала катализатором «национального самосознания» русского народа, связывая подвиг Невского с подвигами Дмитрия Донского, еще одного русского эпического героя далекого прошлого. «Не будь Ледового побоища — не было бы сто сорок лет спустя Куликовской битвы, когда впервые русским удалось навести страшное поражение татаро-монгольским ордам». Отмечая, что число желающих посмотреть фильм превзошло все ожидания, он почти слово в слово повторяет газетный отклик на картину «Петр Первый», вышедшую годом раньше: популярность «Александра Невского» стала «еще одним ярким свидетельством громадного интереса советского народа к своей родной истории»[351].

Неудивительно, что не заставили себя долго ждать и другие исторические картины: о Минине и Пожарском, Суворове и Богдане Хмельницком[352]. Методические руководства предписывали школьникам и учащимся красноармейских курсов просмотр подобных фильмов, тем самым, подтверждая политическую значимость кинематографии[353]. Однако было бы неправильно утверждать, будто главными героями всех снятых в те годы исторических фильмов были русские «государственные» герои, — в некоторых рассказывалось о русских предводителях бунтов (Пугачев) или нерусских революционерах (Семен Каро, Амангельды Иманов и др.)[354]. Подобный диссонанс, вероятно, свидетельствует о колебаниях официального курса сталинской массовой культуры того периода. В конце концов, у чиновников Государственного комитета по кинематографии решительности было не больше, чем у редакторов журнала «Октябрь» или функционеров государственных издательств. Ниспровергая всевозможные авторитеты, в появившихся лишь в 1940 году официальных списках обязательных для чтения книг произведения, популяризирующие русских исторических государственных строителей, стояли в одном ряду с теми, которые прославляли предводителей крестьянских бунтов[355]. Не обращая внимания на очевидные противоречия и непоследовательность так называемого историко-патриотического жанра, редакторы и чиновники во всем СССР ждали инициативы сверху и ратовали исключительно за увеличение тиражей[356]. К. Кларк обнаружила своего рода эмблему такой нескладной ситуации в искусстве в передовице «Литературной газеты» в 1938 году, призывающей к созданию новых произведений на поражающие своим разнообразием темы: от битвы при Калке и завоевателей Арктики до Александра Невского и современных пограничников[357]. Столь неуклюжая двойственность свидетельствует о том, что хотя руссоцентризм и следует считать все более доминирующей темой довоенного времени, переход от пролетарского интернационализма к национал-большевизму осуществлялся на удивление медленно и нерешительно. Даже заново выстроив популистскую партийную пропаганду, Сталин и его приближенные очевидно сомневались, насколько далеко должен распространяться руссоцентричный этатизм официальной линии.

Из процитированной выше статьи в «Известиях» о фильме «Петр Первый» видно, что музеи и выставочные центры оказались вовлечены в восхваление полезного прошлого наравне с кинематографией и художественной литературой. Например, в Третьяковской галерее в начале 1939 года открылась большая выставка на темы русской истории, которую «Литературная газета» описывала как отражающую «огромный интерес трудящихся к истории и прежде всего к героическому прошлому русского народа». На подготовку выставки ушло несколько месяцев, за это время произведения искусства из постоянных музейных экспозиций всего CCCP были привезены в Москву[358]. И хотя столь массовый сбор акварелей, масляных полотен и скульптур больше благоволил Александру Невскому, Петру Первому, Ивану Грозному и другим культовым историческим героям, внимание выставки было также уделено другим национально-историческим темам. Как и в случае с празднованием годовщины со дня смерти Пушкина двумя годами ранее, использование искусства на службе государства не обязательно снижало эстетическую ценность выставляемых произведений. Более того, еще никогда под одной крышей не демонстрировали такое количеств шедевров. Только из живописных полотен были представлены «Богатыри» В. М. Васнецова, «Иван Грозный и сын его Иван» Репина, «Воззвание Минина к нижегородцам» М. И. Пескова, «Торжественный въезд Александра Невского в Псков» Г. И. Угрюмова, «Покорение Сибири Ермаком» и «Утро стрелецкой казни» В. И. Сурикова, «Конец Бородинского сражения» В. В. Верещагина и «Полтавская победа» и «Взятие Берлина в сентябре 1760 года» А. Е. Коцебу[359]. В дополнение к грандиозной выставке были устроены бесчисленные экспозиции более скромных масштабов. Выставку, посвященную «Слову о полку Игореве», в Московском литературном музее только за первую неделю посетили три тысячи человек и полторы тысячи в октябре 1938 года[360]. В Государственном историческом музее была представлена выставка о Великом Новгороде, изобилующая отсылками к Александру Невскому[361]. Культурные события дополнялись мероприятиями чисто массового характера. Зимой 1938 года «Учительская газета» напечатала снимок ледяных скульптур Невского, Дмитрия Донского и других эпических героев, сделанных в натуральную величину в московском парке Сокольники[362].

Государственный музей этнографии в Ленинграде также отвел почетное место выдающимся страницам русской политической и культурной истории, таким образом, русское развитие неявно противопоставлялось нерусской недоразвитости. В объявлениях 1938 года говорится, что экспозиции, посвященные культурам нерусских народов, обращают внимание на примитивность сельскохозяйственных орудий и одежды этих народов, в то время как другие выставки, занимавшие центральные музейные площадки, восхваляют «прогрессивность» русского государственного строительства и культуры[363]. Похожий синдром наблюдается и в эрмитажной экспозиции «Военное прошлое русского народа». Как становится ясно из названия, целью выставки являлось соединение русского и советского исторического опыта. В официальном путеводителе говорится, что в прошлом, совсем как и в настоящем, русский народ был вынужден вести войны против иноземных захватчиков, покушавшихся на единство и свободу «нашей Родины». Возможно, обеспокоенная очевидной эксклюзивностью выставки, «Правда» в конце 1938 года напечатала фотографию с изображением огромного бюста Суворова, окруженного этнически смешанной группой посетителей[364].

На другой стороне Невы в доме на Мойке, где когда-то жил Пушкин, отмечали вторую годовщину со дня открытия в нем государственного музея в память о «великом русском поэте». Правда, забытым остался тот факт, что статус дома в качестве музея был восстановлен лишь в конце 1936 года: во время головокружительных дней культурной революции 1929 года он был подвергнут унизительному разделению на коммунальные квартиры[365]. Пушкинское наследие получило новую жизнь — в результате неудачливые граждане из разных городов СССР лишились занимаемых ими квартир и школ. Власти на местах предприняли шаги по причислению Пушкина «к лику святых», превращая пункты, где поэту довелось провести ночь или выпить чашку чая, в места поклонения «основателю русского литературного языка»[366]. Поскольку в Москве сохранилось относительно немного зданий, связанных с жизнью и творчеством Пушкина, было принято решение дать его имя не относящимся к нему, но тем не менее, значимым точкам на карте города — музею, одной из центральных улиц и набережной. Руководители ленинградской парторганизации подхватили начинание, переименовав в честь поэта Биржевую площадь и драматический театр. Близлежащие к столицам города — Останкино и бывшее Царское Село — стали называться соответственно Пушкинское и Пушкин[367]. Настоящая волна подобных переименований захлестнула не только центр, но и периферию[368].

Реабилитация известных имен и легендарных личностей, кажется, сделала даже памятники действующими лицами на этих пышных «исторических» церемониях. В 1937 году знаменитую статую Пушкина в Москве работы скульптора А.М. Опекушина (1880 год) развернули на 180° лицом к недавно расширенной улице Горького; таким образом, она оказалась спиной к Страстному монастырю, на который смотрела больше полувека. Откорректировали и надпись на памятнике: строки из пушкинского «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» в подцензурной редакции В. А. Жуковского были заменены на оригинальные[369]. Особенно характерно четверостишие: «Слух обо мне пройдет по всей Руси великой, / И назовет меня всяк сущий в ней язык, / И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой / Тунгус, и друг степей калмык». То, что столь патерналистское, колониалистское представление об империи Романовых — об имперской экспансии в сторону финнов на западе, кочевников на юге и малых народов севера, культурно объединенных русским народом, — оказалось совместимым с советской идеологией, во многом подтверждает руссоцентричный характер того времени. Эти строки стали своего рода официальной мантрой последних лет десятилетия.

Конечно, подобные обновления затронули не только Пушкина и поэзию. Во второй половине 1930 годов стало ясно, что памятники являются эффективными мобилизационными символами, были восстановлены многие здания и памятники исторического значения, заброшенные и забытые со времен революции. В первую очередь блеск навели на полях великих сражений, — в Полтаве и Бородино. Были отреставрированы памятники героям Отечественной войны 1812 года, например, генералам Багратиону и Кутузову, а также памятники на Куликовом поле. Усадьбу Толстого в Ясной Поляне и Троице-Сергиеву лавру — главную православную святыню — открыли для туристов. Поездки в эти заново открытые памятные места всячески поощрялись[370]. В то время как туристическое паломничество шло полным ходом, «Правда» подвергла резкой критике тех, кто нес ответственность за плачевное состояние достопримечательностей в конце 1920-х — начале 1930 годов. Очевидно, желая найти козла отпущения, автор метал громы и молнии во «врагов народа», распространявших «национальный нигилизм» под маской воинствующего интернационализма[371]. Справедливости ради, надо заметить, что далеко не все памятники царской эпохи вернулись на свои прежние пьедесталы в буквальном и переносном смысле. «Правда» была готова отчитать власти г. Можайска в Московской области за то, что они отправили статую Багратиона в плавильную печь в 1932 году, однако никому не был сделан выговор за то, что в 1918 году были «подвергнуты чистке» знаменитые статуи царя Александра III и генерала М. Д. Скобелева[372]. Никто, если на то пошло, не оплакивал Собор Христа Спасителя, без лишних церемоний взорванный в 1931 году[373]. Наследие возвеличивания центральной власти во второй половине XIX в., например храм К. Тона, по-видимому, не удостоилось права на реабилитацию, равно как и представители старого порядка, которые вели войну против революционных движений в XIX — начале XX вв. Представляется, что своеобразной границей, за пределами которой ни один герой эпохи царизма не мог получить амнистию в довоенный период, стал 1856 год — год окончания Крымской войны.

Хотя в своей основе выбор тем и символов был довольно избирательным, во второй половине 1930 годов национал-большевистское «изобретение традиции заново» во всех сферах образования и массовой культуры приобрело огромные масштабы. Эволюция официальной линии, происходившая не столько благодаря всеобъемлющему замыслу, сколько в результате налагаемых временем обстоятельств, кажется в высшей степени спонтанной по своей природе, приурочиваемой к конкретным случаям. Устойчивый характер она приобрела только в конце десятилетия.

Представляется, что к концу межвоенного периода три категории системы образов были либо придуманы экспромтом, либо извлечены из дореволюционного полезного прошлого. Во-первых, оказались популяризированы конкретные исторические даты, события, герои дореволюционной эпохи. Почерпнутые, главным образом, из анналов государственной школы российской историографии, они выдвигали на первый план этатистские темы, касающиеся формирования и сохранения империи Романовых, а также ее предшественниц, — Московской и Киевской Руси. Гегельянским элементам господствующей марксистско-ленинской идеологии было придано особое значение, что позволило выдвинуть на первый план такие решительные личности, как Александр Невский, Дмитрий Донской, Петр Великий и Иван Грозный, которые, как предполагалось, сумели ухватить «прогрессивные» возможности, предлагаемые эпохой и общественным строем[374].

Во-вторых, русский народ был провозглашен «первым среди равных». Направленная на ревальвацию отдельных русских государственных строителей, пропаганда в отношении русского народа в целом велась различными способами, от простого признания роли в строительстве государства до более шовинистского фокуса на приписываемом ему передовом культурном положении и статусе «старшего брата» по отношениию к нерусским народам. Это, конечно, звучало не совсем по-марксистки, и поэтому искусно объяснялось выборочными ссылками на некоторые малоизвестные работы Ленина[375].

Третий феномен, тесно связанный с более преувеличенными аспектами довоенного руссоцентризма, можно было бы обозначить как сталинский ориентализм[376]. Эта идеология, будучи следствием гегельянского отождествления русских с «историческим народом», состоящим из славных строителей государства, предполагала, что нерусские народы не могут похвастаться подобным происхождением. В этом смысле политическая история перестала принадлежать всем группам общества и стала достоянием исключительно русского народа. Среди политических и военных новаторов все как один были русскими, более того, русские являли собой пример прогресса в культурной сфере, в то время как нерусские народы олицетворяли традиционализм. Выпестованные учреждения — Ленинградский государственный музей этнографии, Московский метрополитен и Всесоюзная сельскохозяйственная выставка — были прекрасным воплощением главной идеи: при восторженном прославлении культурного наследия отдельных советских народов все нерусские изображались так, будто они только сейчас очнулись от вечного сна, в котором пребывали много лет подряд, — одетыми чуть ли не в шкуры или одежду, не имеющую ничего общего с современной, с допотопными и устаревшими инструментами и орудиями труда[377]. Только русская культура не стояла на месте и шагнула за это время в советский период[378]. Скорее покровительственное, нежели намеренно неуважительное, это сопоставление отражалось и в печатных средствах массовой информации в отношении нерусских поэтов, например, Джамбула или Сулеймана Стальского, равно как и на образе дагестанца Мусаиба Гутаева, главного героя фильма «Свинарка и пастух» (Пырьев, 1941). Подобные репрезентации, будучи ориенталистскими, так как они изображали огромную пропасть в культурном развитии русских и нерусских, давали удобное оправдание развивавшемуся патернализму «первого среди равных», присущему довоенной советской массовой культуре.

Глава 6

Массовое восприятие национал-большевизма накануне войны

В январе 1939 года театральный критик В.И. Блюм в отчаянии писал Сталину о том, что искажается «характер социалистического патриотизма — который иногда и кое-где начинает у нас получать все черты расового национализма. …[Наши люди] не могут понять, что бить врага-фашиста мы будем отнюдь не его оружием (расизм), а оружием гораздо лучшим — интернациональным социализмом». Протестуя против подъема руссоцентризма и реабилитации старорежимных героев в конце 1930 годов, Блюм подвергал жесткой критике все большую зависимость массовой культуры от системы образов, которую он называл «расистской шовинистической отравой»[379]. Будучи идейным коммунистом, Блюм полагал, что подобное развитие сродни идеологическому перевороту, если не полному предательству дела революции.

Письмо Блюма примечательно тем, — если не брать в расчет сам факт его написания, — что оно представляет собой редкий пример того, каким образом советские граждане реагировали на возникновение национал-большевизма во второй половине 1930 годов. Эмоциональное и полное проницательных наблюдений письмо в то же время свидетельствует о чрезвычайной наивности его автора. Будучи потрясающим документом-источником, оно как нельзя лучше предупреждает исследователей о риске, связанном с анализом идеологии сталинского времени без учета ее восприятия и элитами и народом. В конце концов, публика редко воспринимает идеологические установки во всей их полноте и к тому же склонна к упрощениям, к выделению ключевых моментов и ошибочному пониманию содержания официальных сообщений, причем направление, в котором пойдет эта «массовая интерпретация», трудно предвосхитить. Подобные процессы делают анализ массового восприятия существенным аспектом любого изучения пропаганды и идеологии в современном мире.

Эта глава посвящена исследованию резонанса, вызванного национал-большевизмом в русскоговорящем населении накануне войны. В поисках проблесков общественного мнения в СССР мы рассмотрим ряд писем, дневников и сводки НКВД 1930 годов[380]. Собранные в своего рода текстуальную мозаику, перекликающиеся между собой, эти обрывочные и субъективные мнения доносят до нас уникальность и своеобразие массовой реакции на изменения официальной на примере каждого отдельного гражданина (взять хотя бы позицию Блюма). Будучи по общему признанию бессистемным, такой подход кажется, тем не менее, наиболее точным с точки зрения методологии эмпирического исследования общественного мнения в сталинское время[381], поскольку не существует альтернативных методов, — ни теоретических, ни количественных, — с помощью которых можно было бы оценить и охарактеризовать массовые чувства русскоговорящего населения в довоенный период с большей степенью достоверности[382].

В своей недавней монографии, посвященной общественному мнению в СССР, один из ведущих специалистов в этом вопросе утверждает, что до средины 1930 годов русская национальная идентичность на массовом уровне находилась на низком уровне развития. Она обычно определялась скрытой оппозицией по отношению к другим группам, например, к евреям или армянам, и редко выражалась более позитивно. Особенно мало свидетельств того, какое значение имела русскость для рядовых рабочих и крестьян. По крайней мере, они не сформулированы четко и носят лишь косвенный характер[383]. Как говорилось в первой главе данного исследования, это мало ощутимое чувство национального самосознания объясняется отсутствием общих знаний, мифов и символики, которые констатировали бы, что значит быть русским.

Рассматриваемая в контексте более широких идеологических течений, исследованных в предыдущих главах, руссоцентричная система образов, сложившаяся к 1937 году, обязана своим появлением давнишнему интересу партийной верхушки не только к обоснованию государственного авторитета и государственной легитимности, но и к воспитанию в советском обществе массового чувства патриотической преданности. Многие из разнообразных идеологических процессов этого периода так или иначе соответствуют новому пониманию национал-большевизма сталинским окружением. Сколь бы ни была официальная риторика того времени непоследовательной и переменчивой, некоторые из наиболее проницательных наблюдателей уже начинали нащупывать главное направление принятое советской идеологией к середине 1930 годов. Некоторые усматривали свидетельства растущего воспевания власти и авторитета государства в постепенном возвращении формы, знаков различия и иерархии в советское общество[384]. Многие видели намеки на новую линию в постепенном возвращении такого слова, как «патриотизм», в средства массовой информации. Как говорилось в письме из Москвы, опубликованном в выходящем в Париже меньшевистском «Социалистическом вестнике», совершенно новое настроение охватило советскую столицу в 1935 году накануне государственного визита высокопоставленного французского посланника:

Формулируя происходящие перемены в традиционалистских терминах, напоминающих метафору Тимашева «Великое отступление», автор этого письма явно противопоставляет новую этику российской сверхдержавы середины 1930 годов революционному пролетарскому интернационализму 1920 годов. Другие оценки времени обнаруживают такие же подозрения в этатизме[386].

Творческая интеллигенция, неразрывно связанная с официальной линией в силу профессиональной принадлежности, посвятила много времени и энергии попыткам предугадать ее направление. Как указывалось ранее, у ученых, например у историка Романова, в середине 1930 годов возникло правильное ощущение, что «собирание народов», характерное для имперской России, станет частью новой ортодоксии. Некотором удавалось удачно распознать приоритеты, стоящие за развитием курса, других же его неоднозначная, изменчивая сущность заставала врасплох. Бухарин был публично осужден в начале 1936 года за то, что назвал русских до 1917 года колонизаторской «нацией Обломовых». Булгакову едва удалось предотвратить надвигающуюся катастрофу, когда его сатирическая пьеса «Иван Васильевич» была запрещена еще до ее премьеры весной того же года. В 1936 году оперный фарс Бедного о мифологических русских героях стоил автору карьеры. Складывается четкое впечатление: даже наиболее сообразительным представителям советской интеллектуальной элиты было трудно оценить вектор возникающего курса; из сводок НКВД становится понятно, что только после резкого осуждения Бедного творческая интеллигенция начала осознавать опасность, таившуюся «в издевательских изображениях прошлого нашей страны»[387]. К. Ф. Штеппа, преподававший в то время в Киевском государственном университете, позднее вспоминал, что разбирательства с Бедным и Бухариным подсказали многим, что речь идет о начале новой эры в официальном мировоззрении. Это был радикальный поворот к русскому патриотизму и канонизации русского исторического мифа, легенд, героев и иконографии[388].

[320] Пушкин. Полное собрание сочинений. Т. 5. С. 17–64. Т. 2. С 243–246; Л.H. Толстой, Война и мир. М., 1936; Н. В. Гоголь. Миргород. М., 1947; А. К. Толстой. Драматическая трилогия: Смерть Иоанна Грозного. Царь Федор Иоаннович. Царь Борис Годунов. Л., 1939; М. Ю. Лермонтов. Песня про Царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова//Полное собрание сочинений. Т. 3. М., 1935. С. 315–330. См.: С. Неллер-Салли. «Классическое наследие» в эпоху соцреализма, или похождения Гоголя в стране большевиков//Соцреалистический канон / Под Ред. X. Гюнтер и Е. Добренко. СПб., 2000. С. 509–522;

[321] Л. Н. Толстой. Полное собрание сочинений: В 90 т. М., 1928–1958. Т. 4, 6, 18–20, 32–33; М. Ю. Лермонтов. Герой нашего времени. М., 1947; Friedberg. Russian Classics in Soviet Jackets. P. 36–37, 195–198. Достоевского волна переизданий обошла стороной. «Великий писатель, — как заметил однажды Сталин, — и великий реакционер. Мы его не публикуем, потому что он оказал бы плохое влияние на молодежь!». См.: Milovan Djilas Conversations with Stalin. New York, 1962. P. 157

[322] Первый Всесоюзный съезд советских писателей, 1934: Стенографический отчет. С. 10; И.А. Крылов. Басни. М., 1935; Frank J. Miller. Folklore for Stalin; Folklore and Pseudofolklore of Stalin Era. Armonk, 1999. P. 7–11.

[323] См. Е.Добренко. «Занимательная история»: исторический роман и социалистический реализм // Соцреалистический канон/Под. ред. X. Гюнтера и Е.Добренко СПб., 2000. С. 874–895 Согласно исследованиям массовой аудитории, уже к концу 1920 годов предполагалось, что идеальный роман должен во многом напоминать монументальные образцы жанра, написанные до революции. Как пишет Добренко, перефразируя действительные читательские опросы: «книга должна быть большой, толстой; сюжет должен быть “занимательным”, “с приключениями”; язык должен быть “художественным”; книга должна быть написана “понятным языком”». См.: Добренко. Формовка советского читателя: Социальные и эстетические предпосылки рецепции советской литературы. Гл. 3. Особенно: С. 119–120.

[324] В. Соловьев. Фельдмаршал Кутузов. М., 1940; А. Толстой. Петр Первый: В 2 т. М., 1930, 1937; В. И. Костылев. Козьма Минин. М., 1939.

[325] См.: Kevin М. F. Piatt and David Brandenberger. Terribly Romantic, Terribly Progressive, or Terribly Tragic: Rehabilitating Ivan IV under I. V. Stalin//Russian Review. 1999. Vol. 58. № 4. P. 635–654; Maureen Perric. The Cult of Ivan the Terrible in Stalin's Russia. New York, 2001. Chaps. 4–6.

[326] В. Ян. Чингиз-хан. Мм 1938; С. Бородин. Дмитрий Донской. М., 1940; С. Сергеев-Ценский. Севастопольская страда//Октябрь. 1937. № 7–9; 1938. № 1–3.

[327] Н. М. Головин. О воспитательной работе в школе//Воспитательная работа в начальной школе: Сборник статей/Под ред. С. Н. Белоусова. М., 1939. С. 45; РГВА 9/32с/90/25-26, 29–30; 9/35с/92/215.

[328] См.: Девушка из Кашина: Дневник и письма юной партизанки Инны Константиновой. Мм 1958. С. 34; Юрий Баранов. Голубой разлив: Дневники, письма, стихотворения, 1936–1942/Под ред. Е. Старшинова. Ярославль, 1988. С. 27–29; Maurice Friedberg. Russian Writers and Soviet Readers//American Slavic and Eastern European Review. 1955. Vol. 14. № 1. P. 108–121. Конечно, не все стали «учиться у классиков». Например, во время проверки 1939 года комиссар училища для младших офицеров Военно-воздушных сил по фамилии Затятик заявил, что читал «Войну и мир», однако не смог вспомнить ни автора, ни сюжета. Более того, он забыл и имя командующего российскими войсками (Кутузов) и был твердо убежден, что в романе описаны события Первой мировой войны. См.: РГВА 9/29с/452/236.

[329] Любимые авторы магнитогорцев//Магнитогорский рабочий. 1936; 1 сентября. С 4; см. также: У прилавка книжного магазина// Правда. 1938. 5 ноября. С. 4.

[330] ГАРФ 2306/70/2631/188; Рабочие «Шарикоподшипника» изучают историю СССР//Правда. 1938. 19 марта. С. 6.

[331] См.: The Invention of Tradition/Ed. Eric Hobsbawm and Terence Ranger. London, 1983.

[332] См.: В. Сурганов. Слово о Федоре Панферове: К 90-летию со дня рождения//Москва. 1986. № 10. С. 194; К. Миронов. Об исторических и псевдоисторических романах//Литературнал газета. 1938. 26 июля. С. 3.

[333] См: Kevin М. F. Piatt. Rehabilitation and Afterimage: Aleksei Tolstoi's Many Returns to Peter the Great//Epic Revisionism: Russian History and Literature as Stalinist Propaganda/Ed. Kevin M. F. Piatt and David Brandenberger. Madison, 2006. P. 47–68; Е. В. Тарле. Наполеон. M., 1936. Б. С. Каганович. Евгений Викторович Тарле и петербургская школа историков. СПб., 1995 С 58–60. Г. Д. Бурдей. Историк и война, 1941–1945. Саратов, 1991. С. 180–187.

[334] Дневник Елены Булгаковой. М., 1990. С. 72, 120–121. В издании дневника Булгаковой 1990 года Фурер назван членом московской партийной организации, согласно другой книге он был связан с ЦК ВКП(б): Михаил Булгаков — Дневник, письма, 1914–1940. М., 1997. С. 407. Подробнее о скандале см.: Регле. The Cult of Ivan the Terrible. Chap. 3; Perrie. Hie Terrible Tsar as Comic Hero: Mikhail Bulgakov's 'Ivan Vasilevich’/Epic Revisionism: Russian History and Literature as Stalinist Propaganda/Ed. Kevin M.F. Platt and David Brandenberger. Madison, 2006. P. 143–156. Точка зрения Лурье, согласно которой пьеса была запрещена, потому что Булгаков вышел из доверия партийной верхушки, кажется излишне телеологичной. См.: Я. С. Лурье. Иван Грозный и древнерусская литература в творчестве М. Булгакова//Труды отдела древнерусской литературы. Т. 45. СПб., 1992. С. 321.

[335] См. прим. 310 выше.

[336] О пьесе «Богатыри» Демьяна Бедного//Правда. 1936. 14 ноября. С. 3. О том, как Бедный впал в немилость см.: А. М. Дубровский. Историк и власть: историческая наука в СССР и концепции истории феодальной России в контексте политики и идеологии (1930–1959 гг.). Брянск, 2005. С. 155–166; Dubrovsky. Chronicle of a Poet's Downfall: Dem'ian Bednyi, Russian History and «The Epic Heroes»//Epic Revisionism: Russian History и Literature as Stalinist Propaganda/Ed. Kevin M. F. Piatt and David Brandenderger. Madison, 2006. P. 77–98; Edward J. Brown. The Proletarian Crisis in Russian Literature. New York, 1953. P. 188–190; Леонид Максименков. Сумбур вместо музыки: Сталинская культурная революция, 1936–1938. М., 1997. С. 212–222; Н. С. Хрущев. Воспоминания: Избранные фрагменты. М., 1997. С. 44–45; Roy Medvedev. Let History Judge: The Origins and Consequences of Stalinism/Ed. and trans. George Shriver. New York, 1989. P. 407.

[337] Сто сорок бесед с Молотовым: Из дневника Феликса Чуева, М., 1991. С 269.

[338] Дневник Елены Булгаковой. С. 120–126, 154, 144.

[339] Там же. С. 146.

[341] См. резкие комментарии в профессиональном журнале о том, что режиссеры и критики «до последнего времени драматурги, постановщики и критики “стыдились” говорить и национальном характере спектакля, как и вообще о национальной форме в русском искусстве». См.: Вс Иванов. МХАТ — национальный русский театр // Театр. 1937. № 4. С. 23.

[342] РГАСПИ 17/120/256/9-10. Под функционером имеется в виду А. И. Ангаров. Запись от 7 апреля 1937 в: Дневник Елены Булгаковой. С. 138.

[343] Там же. С. 170–172. Возможно, из-за ухудшающегося здоровья или потеряв надежду быть признанным в качестве сложившегося драматурга, Булгаков вместо этого сосредоточился на «Дон Кихоте» и «Батуме».

[344] Там же. С. 157, 176–178, 373–374. Общая информация по теме, см.-Susan Beam Eggers. Reinventing the Enemy: the Villains of Glinka's Ivan Susanin on the Soviet Stage//Epic Revisionism: Russian History and Literature as Stalinist Propaganda/Ed. Kevin M. F. Piatt and David Brandenberger. Madison, 2006. P. 261–275.

[345] Б. Мордвинов. «Иван Сусанин» в Большом театре//Литературная газета. 1939. 15 ноября, С. 6. Пребывая в смятении из-за подобного «иконоборчества», Л. В. Шапорина отчаянно пыталась решить вопрос с репертуаром Ленинградского кукольного театра: «Что же делать? У меня одно ощущение: надо в театре продвигать только русское. Русскую историю, русский эпос, песню. Внедрять это в школу. Знакомить детей с этим единственным богатством, которое у них осталось». См. запись в дневнике от 24 августа 1939 года в: Intimacy and Terror: Soviet Diaries of the 1930s/Ed. Veronique Garros, Natalia Korenevskaya, and Thomas Lahusen. New York, 1995. P. 373.

[346] Георгий Кулагин. Дневник и память. Л., 1978. С. 25.

[347] Ю. Олеша. Петр 1//Известия. 1937. 2 сентября. С. 4.

[348] Robert С. Tucker. Stalin in Power: The Revolution from Above. New York, 1990. P. 114–118. См.: Petrone. Life Has Become More Joyous. P. 159–160.

[349] См. страстное выражение национальной гордости в статье: С. М. Эйзенштейн и П. А. Павленко. Патриотизм — наша тема//Кино. 1938. 11 ноября. С. 3–4. Общий обзор и детальное обсуждение вопроса общественного мнения приведены в моей работе: The Popular Reception of S. M. Eisensteins Aleksandr Nevskii //Epic Revisionism: Russian History and Literature as Stalinist Propaganda/Ed. Kevin M. F. Piatt and David Brandenberger. Madison, 2006. P. 233–252.

[351] И. Кружков. «Александр Невский»//Правда. 1938. 4 декабря. С. 4; также М. Кольцов. Народ-богатырь//Правда. 1938. 7 ноября. С. 2.

[352] «Минин и Пожарский» (Пудовкин, 1939), «Суворов» (Пудовкин и Доллер, 1941), «Богдан Хмельницкий» (И. Савченко, 1941).

[353] Примерный список кинофильмов//Пропагандист и агитатор РККА. 1939. № 22. С. 49; И. В. Гиттис. Начальное обучение истории: Очерки по методике преподавания истории. Л., 1940. С. 133.

[354] «Пугачев» (П. Петров-Бытов, 1937), «Каро» (А. Ай-Артян, 1937), «Амангельды» (Левин, 1938).

[355] Ср.: С. Злобин. Салават Юлаев: Исторический рассказ. М., 1938; Злобин. Степан Разин. М., 1939; И. Рахманов. Амангельды Имамов: Исторический рассказ. М., 1938; С. Глязер. Ледовое побоище. М., 1938; Глязер. Суворов: Историческая повесть. М., 1939; Г. Шторм. На поле Куликовом. М., 1939. Общую информацию по теме см.: Что читать детям: Указатель книг для учащихся 3–4 класса. М., 1940. О планах Государственного издательства детской литературы см.: ЦХДМО 1/23/1307/11, 6, 48, 52, 77; 1/23/1344/50; 1/23/1406/32-35, 59; 1/23/1465/23-26, 54 об, 57 об, 62, 91.

[356] Один из меморандумов 1940 года призывал печатать литературу, прославляющую как русских, так и нерусских героев, указывалось на необходимостъ в книгах о «неисчерпаемой эпохе» Петра Первого, о военной истории «братских народов Советского Союза», о Богдане Хмельницком, Иване Богуне, Довбуше, Великом Моурави Георгии Саакадзе, о восстаниях калмыков и казахов. В похожих документах, касающихся произведений эпического жанра, наряду с Ильей Муромцем упоминаются следующие имена: Джангр (калмык), Манас (казах/киргиз) и Давид Сасунский (армянин). То, что лишь немногие из этих книг увидели свет, свидетельствует об отсутствии четкого решения партийного руководства. См.: ЦХДМО 1/23/1446/17-18, 62; 1/23/1251/135об.

[357] См.: Katerina Clark. Engineers of Human Souls in an Age of Industrialization: Changing Cultural Models, 1929-41//SociaI Dimensions of Soviet Industrialization/Ed. William G. Rosenberg and Lewis H. Siegelbaum. Bbomington, 1993. P. 249 (цит. по: В поисках темы//Литературная газета. 1938.10 апреля. С. 1).

[358] Русская историческая живопись//Литературная газета. 1938.10 июня. С. 5; ОР ГТГ 8.II/879-883, 1042.

[359] Русская историческая живопись. С. 5; Выставка русской исторической живописи//Правда. 1938. 11 ноября. С. 6; Русская историческая живопись в Государственном музее//Вечерняя Москва. 1938. 13 ноября. С. 3; И. Моргунов. Выставка русской исторической живописи//Красная звезда. 1939. 26 февраля. С. 4. О каталоге выставки см.: М. Аптекарь. Русская историческая живопись. М., 1939.

[360] См.: Выставка «Слова о полку Игореве»//Правда. 1938.18 октября. С. 4; Выставка «Слова о полку Игореве»//Литературная газета. 1938. 26 сентября. С.6; А. Ромм — Древнее слово и юное время//Литературная газета. 1938. 11 ноября. С. 3.

[361] История Великого Новгорода // Правда. 1938.18 ноября. С. 6; Исторический музей, Москва: Путеводитель (залы 1–7, 8, 14–20). М., 1938–1940; Исторический музей, Москва: Тематика выставок по курсу Истории СССР. М., 1940.

[362] Учительская газета. 1938. 3 января. С. 4.

[363] Государственный музей этнографии [реклама]// Пропаганда и агитация. 1938. № 23. С. 70. Литературу по этому вопросу, см.: Francine Hirsch. Empire of Nations: Colonial Technologies and the Making of the Soviet Union, 1917–1939. Ph. D. Diss., Princeton University. 1998. P. 165–207; ГАРФ 2306/69/2442; Exhibiting Cultures: The Poetics and Politics of Museum Display/Eds. Ivan Karp and Stephen D. Lavine. Washington, DC, 1991.

[364] военное прошлое русского народа; Выставка в Гос. Эрмитаже. Л., 1939. С. 1; Правда. 1938. 4 ноября. С. 4.

[365] См.: Домгерр. Советское академическое издание Пушкина. С. 231; 4 Павловский и Т. Г. Цявловская. Вокруг Пушкина: Дневники, статьи, 1928–1965 гг. М., 2000. С. 88. Хотя в архивах Пушкинского комитета нет документов, открыто говорящих об этой неловкой ситуации, имеются косвенные свидетельства поспешного выселения жильцов. См.: ГАРФ 305/1/11/76, 22об.

[366] См.: ГАРФ 305/1/6/6; 305/1/11/23; Музей Пушкина в Гурзуфе//Правда. 1937. 7 февраля, С. 4; Пушкинская комната-музей в доме Гончаровых//Правда. 1937. 5 февраля. С. 6.

[367] Об ознаменовании 100-летней годовщины со дня смерти величайшего русского поэта А. С. Пушкина//Правда. 1937. 10 февраля. С. 1; РГАСПИ 17/3/983/5.

[368] Marcus С. Levitt Russian Literary Politics and the Pushkin Celebration of 1880. Ithaca, 1989. P. 164.

[369] См.: ГАРФ 305/1/11/68-69; Двадцатипятитысячный митинг у памятника А. С. Пушкину в Москве // Правда. 1937. 11 февраля. С. 4.

[370] Dunlop. The Faces of Contemporary Russian Nationalism. P. 12; также см.: Туристические лагери в Ясной поляне и на Куликовском поле//Правда. 1939. 18 июня. С. 4.

[371] Н. Кружков. Скажи-ка, дядя… (Маленький фельетон)//Правда. 1938. 31 августа. С. 4. Название фельетона заимствовано из стихотворения Лермонтова «Бородино».

[372] 78 Там же; см. также: Заброшенные памятники//Правда. 1938. 23 марта. С. 4; Разрушают исторические памятники//Литературная газета. 1938. 15 декабря. С. 6.

[373] Храм Христа Спасителя в Москве: История проектирования и создания собора — страницы жизни и гибели, 1813–1931. М., 1992. С. 220, 246–267. Только западный корреспондент (русский по происхождению) заметил отсутствие Скобелева; см.: Alexander Werth. Moscow War Diary. New York, 1942. P. 42.

[374] См.: прим. 92.

[375] См.: прим. 137.

[376] В общем см.: Said. Orientalism. Различные трактовки советского экзотического «Другого», см.: Terry Martin. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923–1939. Ithaca, 2001. P. 436–444; Petrone. Life Has Become More Joyous. P. 36–39, 76–78; Michael G. Smith. Cinema for the 'Soviet East National Fact and Revolutionary Fiction in Early Azerbaijani Film//Slavic Review; 1997. Vol. 56. Na 4. P. 669–678; Greg Castillo. Peoples at an Exhibition: Soviet Architecture and the National Question//Socialist Realism without Shores/Ed. Thomas Lahusen and Evgeny Dobrenko. Durham, 1997. P. 91–119; John McCannon. Red Arctic: Polar Exploration and the Myth of the North in the Soviet Union, 1932–1939. Oxford, 1998. P. 100; Yuri Slezkine. Arctic Mirrors: Russia and the Small Peoples of the North. Ithaca, 1994. Chaps. 6–8.

[377] Об ориенталистской системе образов нерусских народов в праздничных традиционных нарядах в Московском метрополитене, см.: Karen L. Kettering. Sverdlov Square Metro Station: The Friendship of the Peoples’ and the Stalin Constitution//Studies in the Decorative Arts. 2000. Vol 7. № 2. P. 39–42 (хотя К. Кеттеринг недостаточно критична в своем толковании необычных и старомодных костюмов). Неявный контраст между одетыми в традиционные наряды нерусскими народами и русскими в пиджаках и галстуках или военной форме в путеводителях Всесоюзной сельскохоэяйственной выставки является еще одним ярким примером этого широко распространенного явления: Всесоюзная сельскохозяйственная выставка — путеводитель. М., 1940; Смотр побед социалистического сельского хозяйства. М., 1940; Всесоюзная сельскохозяйственная выставка 1939. М., 1939; Киргизская ССР на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке. М., 1940. См.: George О. Liber. Soviet Nationality Policy, Urban Growth, and Identity Change in the Ukrainian SSR, 1923–1934. Cambridge, Eng., 1992. P. 181.

[378] Необходимо отметить, что Г. Кастилло пришел к диаметрально противоположным выводам: Castillo. Peoples at an Exhibition. См. особ. P. 106–107; Представляется, что порой он недостаточно критичен к официальной культурной продукции. См. также: Brooks. Thank you, Comrad Stalin. P. 75–77, 95–97, 113–114.

[379] РГАСПИ 17/120/348/63-65; см. прим. 55–56 ниже.

[380] Среди научных трудов об общественном мнении в СССР: Е. Ю. Зуйкова. Отечество и реформы, 1945–1964. М., 1993; Зубкова. Послевоенное советское общество: политика и повседневность, 1945–1953. М., 1999. Г. Д. Бурдей. Бытование исторических знаний в массовом сознании в годы Великой Отечественной войны//Россия в 1941–1945: Проблемы истории и историографии. Саратов, 1995. С. 39–54; Н. А. Ломагин. Настроения защитников и населения Ленинграда в период обороны города, 1941–1942 гг. //Ленинградская эпопея. СПб., 1995. С 200–259; Lomagin. Soldiers at War: German Propaganda and the Morale of the Soviet Army during me Battle for Leningrad, 1941–1944//The Carl Beck Papers in Russian and East European Studies. Vol. 1206. Pittsburgh, 1998; С А. Шинкарчук. Общественное мнение в Советской России в 30-е годы (по материалам Северо-Запада). СПб., 1995. (а также мой обзор в: Russian Review. 1999. Vol. 58. № Z P. 338–339); Lesley Runmel. Another Kind of Fear — the Kirov Murder and the End of Bread Rationing in Leningrad //Slavic Review. 1997. Vol. 56. № 3. P. 481–499; Sarah Davies. Popular Opinion in Stalin's Russia: Terror, Propaganda, and Dissent, 1934–1941. Cambridge, Eng., 1997; E.A. Осокина. За фасадом «сталинского изобилия»: Распределение и рынок в снабжении населения «годы индустриализации, 1927–1941. М., 1998; Olga Velikanova. The Function of Lenin’s image in the Soviet Mass Consciousness // Soviet Civilisation between Past and Present /Ed. Mette Bryld and Erik Kulavig, Odense, 1998. P. 13–38; Richard Bidlack. The Popular Mood in Leningrad during the First Year of the Soviet-German War//Russian Review. 2000. Vol. 59. № 2. P. 96–113.Глубокий теоретический подход к читательскому восприятию используется в следующих работах: Thomas Lahusen. How Life Writes the Book: Real Socialism and Socialist Realism in Stalin's Russia. Ithaca, 1997. Chap. 11; E. Добренко. Формовка советского читателя: Социальные и эстетические предпосылки рецепции советской литературы. СПб., 1997.

[381] На наш взгляд, реализация научного подхода к изучению массового менталитета в СССР до конца 1980 годов представляется невозможной из-за отсутствия объективных опросов общественного мнения. По-настоящему систематические исследования общественного мнения стали проводиться лишь в западных странах в 1930 годах. При отсутствии надежных статистических исследований, анализ и систематизация отрывочных и субъективных информационных сводок, дневников и воспоминаний остается единственным способом оценки массового восприятия в сталинскую эпоху.

[382] От институциональной и телеологической необъективности в особенности страдают сводки НКВД, мемуары и современная устная история. Это должно предостеречь исследователя от их широкого использования.

[383] Davies. Popular Opinion in Stalin's Russia. 88–89. Материалы по теме см. также: прим. 27 к гл. 1.

[384] Запись от 7 ноября 1935 года, в: А. Г. Соловьев. Тетради красного профессора (1912–1941 гг.) //Неизвестная Россия — XX век. Т. 4. М., 1993. С. 182–183.

[386] См.: ЦГАИПД СПб 24/26/185/50-52, цит. в: Davies. Popular Opinion in Stalin's Russia. P. 172.

[387] См.: ЦА ФСБ РФ 3/3/121/98-107, опубл. в: Власть и художественная интеллигенция: Документы ЦК РКП(б), ВЧК — ОГПУ — НКВД о культурной политике, 1917–1953 гг. М., 1999. С. 333–341; П. М. Керженцев. Фальсификация народного прошлого (о «Богатырях» Демьяна Бедного)//Правда. 1936. 15 ноября. С. 3.

[388] Konstantin Shteppa. Russian Historians and the Soviet State. New Brunswick, 1962. P. 127.