Национал-большевизм: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Если культ личности начал образовываться вокруг Петра Первого еще с середины 1930 годов, реабилитация других строителей государства, например, Ивана Грозного, шла с несколько большей осторожностью. Редактируя рукопись Шестакова в 1937 году до ее публикации, Сталин удалил из нее репродукцию картины Репина, изображающую убийство Иваном Грозным своего старшего сына и наследника, очевидно, сочтя ее вредоносной. Этот ход, вместе с последовавшим переписыванием сопутствующего текста, возвестил о значительном сдвиге в официальных взглядах на Ивана IV, который также найдет отражение в «Большой советской энциклопедии» и учебниках[188]. Несогласие с новой трактовкой в обществе вынудило ЦК выпустить в 1940–1941 гг. секретные предписания о необходимости интерпретировать правление Ивана Грозного во всех исторических и литературных произведениях как прогрессивное[189]. Вскоре после этого А. Н. Толстому и С. М. Эйзенштейну было поручено создание крупных произведений о царе — строителе государства, правившем в XVI веке. Одновременно, А. С. Щербаков обратился к Т. М. Хренникову, будущему главе Союза композиторов СССР, с предложением написать полномасштабную историческую оперу об Иване IV. Как вспоминает Хренников в своих мемуарах, Щербаков повернулся к нему как-то вечером во время антракта в театре Станиславского и сказал:

Хотя Хренникову удалось отклонить предложение воспеть государство в опере (так же, как и вскоре после этого Д. Д. Шостаковичу), тем не менее, список произведения, в конечном итоге восхвалявших правителя XVI в., остается довольно впечатляющим. Очевидно, получив задание проработать литературные круги на страницах «Извести» в марте 1941 года, В. И. Костылев дополнил традиционные темы государственного строительства, подчеркнув интерес Ивана IV к возвращению утраченных издавна русских территорий на Балтике и учреждению охраны границ[190].

Пусть и не столь драматичный, как реабилитация Ивана Грозного, идеологический сдвиг, наиболее ярко характеризующий национал-большевизм того времени, возник по инициативе Л. З. Мехлиса, главы Политического управления Красной Армии. Вслед за выпуском учебника Шестакова в 1937 году, РККА, как и остальные политические институты общества, приняла меры по изменению своего идеологического репертуара: имена царских полководцев, например, А. В. Суворова и М. И. Кутузова, стали дополнять более традиционную пропаганду, основанную на пролетарском интернационализме и героизме советских солдат времен Гражданской войны. Но смена исторических парадигм происходила здесь более медленно и сдержанно чем в гражданском обществе, и это сказалось на боевой готовности РККА в конце 1930 годов. На встрече в 1940 году, организованной по инициативе Народного комиссара обороны для обсуждения кровопролитных боев, прошедших зимой в Финляндии, Мехлис выступил перед командирами Красной Армии с повергшей всех в изумление речью. Заметив, что существующая пропаганда не оказывает должного воздействия на солдат, Мехлис призвал к снижению интернационалистской риторики в пользу лозунгов, вдохновляющих на защиту родной страны[191]. Двумя годами ранее в боях на Халкин Голе, например, агитация, объяснявшая советские военные действия против японцев как «помощь дружественному монгольскому народу», не нашла соответствующего отклика в сердцах красноармейцев. Однако они стали сражаться заметно лучше, стоило пропаганде приравнять защиту Монгольской Народной Республики к обороне СССР. Аналогично интернационалистические призывы во время Зимней войны 1939–1940 годов — за освобождение финского народа, свержение реакционного режима Маннергейма, и формирование народного правительства — не вдохновили солдат Красной Армии. Но как только агитработники сформулировали главную задачу как обеспечение безопасности Ленинграда, укрепление оборонительных позиций вдоль северо-западной границы и нанесение упреждающего удара по возникшему в Финляндии капиталистическому плацдарму, войска обрели в значительной степени большую мотивацию[192].

Однако Мехлис громил не только пропаганду, выстроенную вокруг идей пролетарского интернационализма. Не доверяя всем идеалистическим, абстрактным формам агитации, он подверг критике приоритет, который в Красной Армии отдавался выпущенному через год после шестаковского учебнику партийной истории, — «Краткому курсу истории Всесоюзной коммунистической партии (большевиков)». Изучение этого непростого труда, по мнению Мехлиса, препятствовало более практичной пропагандистской работе в войсках: «Мы увлеклись только пропагандой “Краткого курса истории ВКП(б)” и забыли пропаганду, обязывающую реагировать на все. Пропаганда военной культуры и знаний еще не стала неотъемлемой частью всей воспитательной работы в Красной Армии. Необходимо помочь начальствующему составу изучать военную историю, усвоить специальную и военно-историческую литературу, в совершенстве овладеть военным искусством»[193].

Помимо критики пропаганды, которую он считал идеалистичной и слишком политизированной, Мехлис также яростно набрасывался на «культ опыта Гражданской войны». Основывая свою критику на нескольких двусмысленных высказываниях, походя сделанных Сталиным месяцем ранее, Мехлис заявил, что «опыт старой армии» имел большее отношение к геополитическому контексту начала 1940 годов, чем опыт революционной эпохи[194]. «Слабо изучается военная история, в особенности русская. У нас проводится неправильное охаивание старой армии, а между тем мы имели таких замечательных генералов царской армии, как Суворов, Кутузов, Багратион, которые всегда останутся в памяти народа, как великие русские полководцы, и которых чтит Красная Армия, унаследовавшая лучшие боевые традиции русского солдата. …Все это приводит к игнорированию исторического конкретного опыта, а между тем — самый лучший учитель — это история»[195]. Упоминание Мехлисом знаменитых героев царской армии в 1940 году поучительно, учитывая тот факт, что еще в 1938 году Политическое управление в качестве образцов для подражания выделяло по большей части другие фигуры: Чапаева, Щорса, Котовского, Пархоменко и Лазо[196]. Следом за выступлением Мехлиса, вся историческая линия окончательно изменилась — но лишь по прошествии нескольких месяцев Калинин в своей речи осенью 1940 года так же воодушевленно выскажется в пользу Суворова и Кутузова[197].

Русский народ попал в поле зрения национал-большевистской пропаганды во второй половине 1930 годов, хотя точное время, соответствующее этому сдвигу, не зафиксировано в документах. То, что в высших эшелонах власти, и в том числе Сталиным, на протяжении нескольких лет велись разговоры о весомом вкладе русского народа в дело революции, не вызывает сомнения. Однако далеко не случайно и то, что подобные руссоцентричные настроения не придавались огласке в печати до конца десятилетия[198]. В конце концов, сделать пантеон русских героев оружием пропаганды оказалось делом сравнительно легким, но прославление русского народа в целом требовало от марксистского государства гораздо более тонкого и внимательного подхода. Первые пробы идеологической почвы были сделаны в печати во второй половине 1930 годов — на первый взгляд безобидные клише, вроде «первый среди равных», постепенно привязывались к описаниям русского этноса. Материалы, в которых откровенно говорилось о превосходстве русских, появились в прессе лишь в 1938 году, но даже тогда авторы статьи, опубликованной в журнале «Большевик», казалось, ставили перед собой задачу привести длинный список русских национальных героев, а не подробно перечислить характерные черты, отличающие русских как нацию[199]. Написанную Б. Н. Волиным, долгое время отвечавшим в Главлите за идеологию и цензуру, эту статью можно считать промежуточным шагом в постепенном формировании открытой этнической иерархии в СССР, окончательно сложившейся только три года спустя в марте 1941 года с публикацией еще одной статьи (авторство принадлежит опять же Волину) в авторитетной «Малой Советской энциклопедии». Относительное промедление в публикации этих статей свидетельствует о колебаниях, которые сопровождали их официальное одобрение[200]. Тот факт, что до конца 1930 годов в печати не говорилось о доминирующей роли русских, что обеспечивалось бы возвышением русской истории и ее героев позволяет нам сделать вывод, что открытая поддержка идей этнического превосходства русских вызывала значительное беспокойство в партийном руководстве.

Если сталинский национал-большевизм возник как довоенное явление, отражающее озабоченность партийной верхушки государственным строительством и собственной легитимностью, то его появление было завуалировано — но в то же время и стимулировано — провалом кампании, развернувшейся вокруг советского патриотизма с 1936 по 1938 гг. Ее крах заставил партийное руководство рассматривать выбор имперского ореола и русской национальной системы образов как наиболее подходящий способ мобилизовать патриотические настроения и лояльность на массовом уровне — компромисс, аналогичный «большой сделке», через которую В. Данхем определяет советскую литературу[201].

Несмотря на то, что возвращение к руссоцентризму часто рассматривается как необходимость, вызванная войной в 1941 году, его появление — будучи должным образом констектуализировано — более точно отражает озабоченность партийной верхушки в межвоенный период государственным строительством, легитимностью и массовой мобилизацией. В этом русле руссоцентричные и шовинистические аспекты официальной линии понимаются скорее как следствие, возможно, чрезмерного, но расчетливого использования царских символов, мифов и героев, нежели как признак неподдельно националистических убеждений Сталина и его окружения. На самом деле, именно в силу столь инструменталистского интереса к прошлому партийные руководители ожидали (приблизительно в 1935 году), что новый акцент на темах и системах образов, извлеченных из прагматичной истории дореволюционной эпохи, сможет вполне корректно сосуществовать с другими, более заметными кампаниями, направленными на продвижение советского патриотизма, дружбы народов и других мобилизационных лозунгов. Казалось, советскому пантеону героев, созданному в соответствии с правящей эстетикой социалистического реализма, суждено было объединить Петра Первого, Александра Невского и Пушкина с Лениным, Сталиным, Чапаевым, Дзержинским, Щорсом, Фрунзе, Постышевым, Косиором, Ходжаевым, Тухачевским и целым рядом представителей стахановского движения.

Однако из-за маниакальных чисток второй половины 1930 годов, нанесших непоправимый урон промышленности, высшему командованию Красной Армии и самой партии, многие члены советского Олимпа были преданы забвению так же скоропостижно, как и возвеличены. Мобилизация «личным примером» в значительной степени осложнялась внезапным арестом или исчезновением прославленных рабочих, руководителей, партийных чиновников и военных командиров — возможные в сложившихся обстоятельствах события, которые требовали в краткосрочной перспективе переиздания многих канонических пропагандистских материалов, а в долгосрочной — угрожали гибелью всему советскому пантеону.

В конечном счете, следствием кризиса стала глубокая трансформация демографического состава официального пантеона. Если до чисток особое внимание партийной линии к руссоцентричным темам и знаковым фигурам из царского прошлого перекрывалось популяризацией советских героев Гражданской войны и текущего социалистического строительства, то гибель во время чисток 1936–1938 годов многих выдающихся личностей чрезвычайно ослабила подобные пропагандистские усилия. После истребления «советских патриотов» (Постышев, Косиор, Косарев, Ходжаев, Тухачевский и др.) в пантеоне остались главным образом традиционные русские национальные герои (Александр Невский, Петр, Пушкин) и горстка революционеров (Ленин, Сталин, Фрунзе, Щорс), многих из которых уже не было в живых более десяти лет. Сложившиеся обстоятельства заставляли фактически неизбежно полагаться на традиционных русских героев, поскольку они были столь же узнаваемы для своих советских современников и не рисковали разоблачением как враги народа.

Значимость происходящего трудно переоценить. Особенно ярким примером, позволяющим оценить идеологические изменения произошедшие с 1937 года, является тот факт, что в 1939 году Сталин сам потребовал произвести ревизию официальных представлений о советском патриотизме[202]. На его воззвание «развивать и культивировать» патриотизм ответил в 1940 году Калинин; по его словам, советский патриотизм является по своей сути чувством гордости и лояльности, объединившим с середины XIX в. как русских, так и «наиболее сознательные элементы угнетенных национальностей» под передовым знаменем русской «национальной культуры»[203]. Национал-большевистская риторика подобного толка показывает, насколько нечетким в результате чисток оказалось деление на до— и постреволюционные периоды. Она также отражает новое центральное положение русского народа как «первого среди равных» в советской семье народов.

Будучи скорее прагматическим, чем неподдельно националистическим, идеологический поворот позволил в течение почти всей второй половины 1930 годов открыто продвигать возникающие этатистские призывы вместе с культом личности Сталина и медленно исчезающей интернационалистической этикой. Созданная для пропаганды государственного строительства и обеспечения массовой лояльности режиму, национал-большевистская линия впервые была четко сформулирована в учебнике истории Шестакова. В этом смысле вполне разумно рассматривать выпуск «Краткого курса истории СССР» как веху, ознаменовавшую завершение десятилетних поисков полезного прошлого партийным руководством.

Глава 4

Идеология в довоенном общем и партийном образовании

Выпуск «Краткого курса истории СССР» Шестакова в 1937 возвестил о своего рода идеологическом перевороте; его можно оценить, лишь тщательно проанализировав использование этого учебника. Где по нему учились? Насколько глубоким и всеохватным оказалось его действие на общество? Насколько он определил идеологическую программу советского общества в эти годы? Для ответа на поставленные вопросы необходимо исследовать проникновение патриотических тем и системы образов в советские средние школы и кружки партучебы во второй половине 1930 годов Рассмотрение этих идеологических площадок крайне важно, чтобы определить степень влияния обозначившейся после 1937 года национал-большевистской линии на советскую систему образования.

В середине 1930 годов все сферы советского общества находились в глубоком кризисе — народное образование не было исключением. Причинами низкой успеваемости в общеобразовательных школах в 1936–1937 учебном году, равно как и в предшествующие годы, называли плохое преподавание, низкое качество учебных материалов и нехватку указаний от местных органов народного образования[204]. При недостатке надежных методических руководств для преподавания политически важных предметов, таких как история, плохо подготовленные учителя пребывали в глубокой растерянности, пока их более находчивые коллеги втихомолку просматривали учебники, изданные еще при царе[205].

Из-за повсеместного распространения таких проблем в первой половине 1930 годов, партийная верхушка стала надеяться на традиционные стандартные учебники и методические материалы как на своего рода панацею. Однако разработка учебников оказалась совсем непростым делом в гиперполитизированной атмосфере 1930 годов. Череда неудач с написанием новых материалов даже подвигла партийное руководство в начале 1937 года к рассмотрению возможности переиздания дореволюционных, «буржуазных» учебников, чтобы на время удовлетворить потребности образовательных учреждений[206]. Последующее заявление о выходе давно ожидаемого «Краткого курса истории СССР» Шестакова в назначенное время к началу 1937–1938 учебного года вернуло надежду, — как партийной верхушке, так и простым учителям, — на то, что в преподавании истории скоро будет наведен порядок. 1 сентября 1937 года газета «Правда» посвятила этой проблеме статью, полную драматических высказываний: «Перед советской школой и ее учителями стоят задачи огромной государственной важности. 30 миллионов школьников надо воспитать в духе беспредельной любви к родине, преданности партии Ленина-Сталина»[207]. Шестаков объяснил центральную роль истории в этом процессе годом позже, наводя глянец на введение к собственному учебнику; по его словам, «кто знает историю, тот лучше поймет и теперешнюю жизнь, тот лучше будет бороться с врагами нашей страны и укреплять социализм»[208].

Хотя Шестаков и подчеркивал важность социалистических идеалов, все внимание после выхода учебника сразу же сосредоточилось на практических сторонах новой учебной программы. Высокопоставленные чиновники, например О. Ф. Леонова, депутат Верховного Совета и директор московской школы № 175, с энтузиазмом восприняли новую учебную программу и ее особый акцент на воодушевляющие своим примером личности, даты и события. Описания героизма и борьбы могли, по словам Леоновой, через заключенный в них патриотический призыв завоевать сердца и умы учащихся[209]. Стенограмма урока 1938 года наглядно показывает, как именно должен был происходить учебный процесс по мнению таких, как Леонова:

Столь явное ассоциирование узнаваемых имен с героическими подвигами служит типичным примером методики преподавания, практикуемой согласно новой учебной программе. Практически на каждом уроке ступени эволюции российского государства связывались с великими современниками: от Ивана III к Ивану Грозному, от Михаила Ломоносова к Михаилу Кутузову, от Александра Суворова к Александру Пушкину. Рассмотрению социальных и экономических структур большого внимания уже не уделяли, равно как и подробным обсуждениям «социализма» или коммунистического будущего.

Такая упрощенная линейная траектория, в соответствие с которой государство брало свое начало от Киевской Руси, а затем перерождалось в Московскую Русь, имперскую Россию, и, наконец, в Советский Союз, не сводилась исключительно к хорошей педагогической методике. Нарратив не только отражал новое национал-большевистское направление на этатизм, приобретавший все большее распространение в официальном дискурсе, но и был очевидно популистским по своему замыслу, будучи проиллюстрирован яркими описаниями героев и злодеев. Влиятельный педагог И. В. Гиттис постаралась прояснить природу пронизывающего нарратив патриотизма в своем популярном руководстве для учителей, вышедшем в 1940 году:

Гиттис понимала, что подход, предлагаемый ею, представляет собой радикальное отступление от двух предшествующих десятилетий советской исторической педагогики, особенно это касалось вдохновляющих примеров, которые должны были заимствоваться из царского прошлого. Принимая в расчет то недоверие, с которым она и многие другие идейные коммунисты восприняли новую стратегию массовой мобилизации, Гиттис призывала учителей проводить различие между дореволюционными и постреволюционным эпохами, описывая последнюю как по своей сути более героическую по сравнению с первой. Гиттис писала: «Только война с захватчиками после 1917 г. становится по-настоящему “отечественной” войной, ибо только в советском государстве трудящиеся обрели настоящее отечество. На основе изучения истории и младшие школьники должны понять, что Царицын, Перекоп, Волочаевск, Спасск, оз[еро] Хасан, где народ выступал как хозяин своей страны, не то же самое, что Чудское озеро, Куликово поле, Бородино и др.»[211].

Переоценка педагогической ценности дореволюционного периода советской истории, проводимая Гиттис, была вполне обычной для тех лет. Предполагалось, что события, произошедшие после 1917 года, несут наибольший вдохновляющий заряд, но на практике оказывалось совсем наоборот — школьники лучше понимали эпическое прошлое, чем запутанное советское настоящее. По свидетельству наблюдателя из Ступино, деревни в Московской области, уроки, на которых рассказывалось о Смутном времени начала XVII в. и других подобных темах, вызывали больший интерес у учащихся:

Хотя несколько неожиданная, большая «популярность» эпического прошлого среди учеников по всей вероятности основывалась на его мифологической природе, отсутствии двусмысленности и легко узнаваемом и героическом составе главных действующих лиц.

Несмотря на полное соответствие между этим приоритетом, данным именам, датам, событиям, и ожиданиями партийного руководства, отход от более ранних материалистических «социологических» парадигм встревожил идейных коммунистов. Так школьный инспектор Карпова из Ленинградской области отмечала: «Преподавание истории совершенно не увязывается с коммунистическим воспитанием детей. В целом ряду школ учителя истории допускают грубейшие искажения». Особенное неодобрение вызвал у нее следующий случай: «В одной школе учитель объясняет, что государство образовалось в результате перенаселения народов и завоевательной политики». Такая точка зрения фактически игнорирует сказанное Марксом на этот счет[213]. Однако в целом обеспокоенность со стороны учителей, подобных Гиттис и Карповой, была скорее исключением, чем правилом. Педагоги и их руководство слишком долго ждали современный надежный и авторитетный учебник — «Краткий курс истории СССР» Шестакова в качестве канонического изложения советской истории был встречен с большим энтузиазмом[214].

Как на деле осуществлялось историческое образование в советских государственных школах? Несмотря на массовые попытки изменить школьную среду и отучить преподавателей от педагогических практик, поощрявших бездумное заучивание наизусть, образовательная система в 1930 годы продолжала опираться на учителей, которые вслух читали учебник, практиковали вопросно-ответное натаскивание, надиктовывали объемные материалы или просили учеников переписать текст из учебника в тетради[215]. Такая методика преподавания была во многом обусловлена централизацией учебной программы: посылаемые из Москвы стандартные планы уроков предписывали необходимый объем материала, содержание и даже темы каждого урока во всех школах РСФСР[216]. Низкая квалификация и большая текучесть преподавательских кадров еще больше осложняла проблему[217]. В результате образовывался своего рода порочный круг, в котором стандартизация учебных материалов и требование идеологической ортодоксальности подавляли творческое начало и усиливали полную и всеобщую регламентацию образования. Такие условия фактически неизбежно вели к шаблонному преподаванию и зубрежке.

Однако эффективность новой учебной программы страдала не только из-за слепого следования педагогическим шаблонам. На деле государственные издательства не могли справиться с постоянно растущим спросом на «Краткий курс истории СССР», несмотря на звучавшие в центральной прессе заявления об обратном[218]. Родители прилагали большие усилия, чтобы заполучить учебник, даже писали напрямую новому Народному комиссару просвещения В. П. Потемкину с требованием обеспечить школы книгой[219]. Проблемы с учебниками усугубились, когда в печати появились призывы преподавать по нему историю не только в третьем и четвертом классах начальной школы[220]. Поскольку учебников более высокого уровня не существовало, местные чиновники официально одобрили его использование в старших классах, кружки политучебы на фабриках и в учреждениях также старались получить экземпляры для своих занятий[221]. Книга пригодилась даже в вооруженных силах: Народный комиссариат морских дел запросил семь тысяч экземпляров только в 1940 году[222]. Чтобы как-то справиться с дефицитом учебников, предпринимались попытки выкупать их у школьников весной и передавать учащимся на следующий год[223].

В обстоятельных отчетах Наркомпроса о государственных школах, подготовленных по результатам 1938–1939 и 1939–1940 учебных годов, улучшения в программах преподавания истории СССР связывали с появлением давно ожидаемого учебника. В последнем отчете отмечалось, что положительный эффект от учебника Шестакова с приложенными к нему методическими материалами и учебными программами был усилен появлением с 1938 по 1940 гг. «Краткого курса истории ВКП(б)» и нескольких учебников по истории СССР для высших учебных заведений[224]. И хотя они были слишком сложны для непосредственных занятий, с их помощью учителя могли лучше подготовиться к тяготам объяснения официального исторического курса[225].

Описание урока по Крымской войне в одной из школ Архангельска, встречающееся в отчете за 1939–1940 учебный год, является хорошей иллюстрацией того, как был проникнут чувством патриотизма официальный учебный план после 1937 года. Согласно отчету, учительница Власова успешно передала смысл героической обороны Севастополя ученикам, приведя высказывание Карла Маркса о том, что «всегда легче было русских расстрелять, чем заставить бежать обратно». Одобрение Наркомпросом такого подхода как имеющего «огромное значение для воспитания у ребят советского патриотизма» поразительно, поскольку оно свидетельствует о том, что высокопоставленные чиновники не видели ничего плохого в использовании слов авторитетнейшего коммунистического идеолога для прославления русского национального самосознания и героизма, проявленного в царскую эпоху[226]. Такой неприкрытый руссоцентризм был вписан в официальные методические материалы, от планов урока до образцов обсуждений в классе[227].

Если учебная программа была более или менее приведена в порядок, то формальные и схематичные методики преподавания все еще нуждались в усовершенствовании. В частности, в том же отчете за 1939–1940 учебный год отмечалось: учителя во многом опираются на новые учебники, что препятствует включению других учебных материалов (например, работ партийных классиков, недавно изданных сборников документов и художественной литературы). И хотя некоторые учителя отказались от обучения путем механического заучивания, многие продолжали строить свое преподавание, основываясь именно на этих методах. Тем не менее, как говорилось в заключении отчета, новая ставка на имена, даты и события по крайней мере оживила школьное обучение и сделала его более интересным по сравнению с прошлыми годами. Как следствие, успеваемость учащихся несколько возросла[228].

Несмотря на столь положительные оценки, согласно отчету за 1939–1940 учебный год преподавание оставалось главным слабым местом Наркомпроса. Учителя полагались на механическое заучивание материала — в этом видели причину неспособности учеников отличать важные события от второстепенных, что, в свою очередь, мешало им должным образом освоить материал. В большинстве случаев ученики не умели работать с картами и выполнять задания по хронологии, не могли объяснить историческую последовательность и увидеть «картину целиком». Например, в городе Павлов Посад Московской области ученики третьего класса, у которых историю преподавал некий Клейт, были не в состоянии объяснить свое отношение к историческим личностям (Степан Разин — «разбойник, совершавший подходы с целью грабежа») или историческим периодам (НЭП — «это уступка капиталистическим элементам»). Еще хуже оказалась ситуация в Тамбове, где на вопрос о героях восстания спартаковцев в 73–71 гг. до н. э. шестиклассники высказывали самые нелепые догадки: упоминались в том числе Маркс и Энгельс[229].

Что касается старших классов, Наркомпрос видел причину проблем в продолжающихся отсрочках издания более углубленного учебника[230]. Многих преподавателей также беспокоило отсутствие учебника; один из них обратился лично к Шестакову во время публичной лекции в 1938 или 1939 году с вопросом, когда ожидается следующая часть «Краткого курса истории СССР»: «Скажите, когда выйдет в свет учебник по истории СССР для средних и высших школ, построенный на основе Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина, где можно было бы верить каждому слову как нашему “Краткому курсу [истории] ВКП(б)”»[231]. В самом деле, на первый взгляд кажется странным, что более подробные нарративы не появились сразу же после одобрения журналом «Историк-марксист» первого учебника Шестакова как образца для будущих публикаций[232]. Однако для задержки были две причины. Во-первых, в конце 1930 годов официальный историографический курс все еще продолжали совершенствовать, особенно в том, что касалось вопросов перехода от феодализма к капитализму, разницы между справедливыми и несправедливыми войнами и причин русской культурной отсталости[233]. Из-за подобных изменений редакторскому коллективу, работавшему над учебником для старших классов под руководством А. М. Панкратовой, пришлось переписывать его в течение 1937–1939 гг. по крайней мере три раза, чтобы привести в полное соответствие с требованиями партийной верхушки[234].

[188] В одной из глав Сталин вычеркнул неуместные по его мнению подробности, касающиеся войск опричнины и разграбления Казанского ханства, и вставил новое заключение о свершениях царя: «Этим он как бы заканчивал начатое Калитой собирание разрозненных удельных княжеств в одно сильное государство». О редакторской правке Сталина см.: С. 108–109 первого издания 1937 года в РГАСПИ 558/3/374; и С. 37–40 в 558/11/1584. Также С. В. Бахрушин. Московское государство//Большая советская энциклопедия. Т. 40. М., 1938. С. 458–467; История СССР/Под. ред. В. И. Лебедева, Б. Д. Грекова и С. В. Бахрушина. Т. 1. М., 1939. С. 389–390. Об общих контурах кампании см.: Kevin М. F. Рlatt and David Brandenberger. Terribly Romantic, Terribly Progressive, or Terribly Tragic: Rehabilitating Ivan IV under I. V. Stalin//Russian Review. 1999. Vol. 58. tfo 4. P. 635–654; Maureen Perrie. The Cult of Ivan the Terrible in Stalin's Russia.1 New York, 2001; David Brandenberger and Kevin M. F. Plan. Terribly Pragmatic: Rewriting the History of Ivan IV's Reign, 1937–1956//Epic Revisionism: Russian History and Literature as Stalinist Propaganda/Ed. Kevin M. F. Platt and David Brandenberger. Madison, 2006. P. 157–178.

[189] Возможно, вмешаться ЦК ВКП(б) заставила книга Б. Г. Верховена «Россия в царствование Ивана Грозного» (М., 1939). Хотя точные формулировки и обстоятельства, сопутствовавшие выходу этих предписаний нам неизвестны, в записке без подписи, очевидно, составленной А. С. Щербаковым в 1942 году, досконально описывается цель книги. См.: РГАСПИ 17 /125/123/161-195. Перри утверждает, что пропагандистский шум вокруг фигуры Ивана IV в 1939 году связан с новыми внешнеполитическими задачами в Балтийском регионе. Сочетание происходивших событий и доступности пропагандистской системы образов безусловно сыграло важную роль в подъеме кампании, однако оно не объясняет ее более ранние проявления, относящиеся к 1937–1939 годам. См.: Perrie. The Cult of Ivan the Terrible. Chaps. 3–4.

[190] Тихон Хренников. Так это было: Тихон Хренников о времени и о себе/Под ред. В. Рубцовой. М., 1994. С 110. К счастью для Хренникова, война отвлекла Щербакова от последующего возвращения к этой теме. Необходимо отметить, что несмотря на очевидность того, что повествование о героических подвигах Ивана Грозного является аллегорией советского государственного строительства, Хренников допускает, что кампания вокруг фигуры царя была частью культа личности Сталина. См. также: С. Хентова. Шостакович: Жизнь и творчество. Т. 1. Ленинград, 1985. С. 519; В. Кастылев Литературные заметки//Известия. 1941. 19 марта. С. 4.

[191] Мехлис завершил идеологический переворот 10 декабря 1941 г., запретив использовать в красноармейских газетах лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» и заменив его на «Смерть немецким оккупантам!». Он объяснял это тем, что «может неправильно ориентировать некоторые прослойки военнослужащих». См.: Досье войны//Родина. 1991. № 6–7. С.75.

[192] РГВА 9/Збс/4252/131-132. Здесь и ниже процитирована исправленная версия речи Мехлиса. Неполную стенограмму см.: 9/36с/4252/46-61. Общая информация по теме см.: «Зимняя война»: работа над ошибками (апрель-май 1940 г.) материалы комиссии Главного военного совета Красной Aрмии по обобщению опыта Финской кампании. Москва, 2004. С. 329–343.

[193] РГВА 9/36С/4252/150.

[194] Сталин первым подверг критике жизнеописания героев Гражданской воины и сослался на царские военные традиции на пленуме ЦК ВКП (о) в конце марта 1940 года и затем на Главном Военном совете в середине апреля. О пленуме ЦК в марте 1940 года см.: В. Малышев. Пройдет десяток лет, и эти встречи не восстановишь уже в памяти // Источник. 1997. № 5. С. 110; о заседании ЦК в середине апреля см.: РГАСПИ f. 17, op. 165, d. 77, II. 178–212, напечатанный в: «Зимняя война»: работа над ошибка ми (апрель— май 1940 г.): материалы комиссии Главного военного вета Красной Армии по обобщению опыта финской кампании. М., 2 °C. 31–42; см. также: Зимняя война, 1939–1940/Под. ред. Е. Н. Кульков И О. А. Ржевского. В 2 т. М., 1999. Т. 2. С. 272–282.

[195] РГВА 9/36с/4252/121, 138-40. В ранней версии речи эта мысль развивалась боле детально: «Не популяризуются лучшие традиции русской армии, а все относящееся к ней, огульно охаивается, чем прикрывается фактическое незнание прошлого в оценке действий царской армии. Процветает шаблон упрощенчества. Всех русских генералов скопом зачисляют в тупицы и казнокрады. Забыты выдающиеся русские полководцы — Суворов, Кутузов, Багратион и другие РГВА 9/36с/4252/11.

[196] Сравните РГВА 9/36с/355/114, 151 с 9/36 s/4252/138. В первоначальной версии речи грузинский генерал Багратион не упоминался (его имя было вписано уже потом на полях стенограммы). Имя Багратиона возникает примерно в половине сопутствующих материалов. См.: 9/36с/4252/138, 51, 72, 100.

[197] М. И. Калинин. Роль и задачи политработников Красной Армии и Военно-морского флота // O молодежи. М., 1940. С. 317.

[198] Исследователи, от Такера до Мартина, обращают внимание на неоднократное упоминание Сталиным в кулуарных разговорах в 1920-х и 1930 годы значительной роли русского народа. Однако тот факт, что лишь некоторые из подобных заявлений были опубликованы до 1950 годов, свидетельствует о неоднозначном отношении партии к этому вопросу.

[199] Волин. Великий русский народ. С. 26–37. О промедлении говорит и то, что специалисты-историки, например Н. М. Дружинин, были привлечены к работе по возвеличиванию русского народа лишь в конце десятилетия, в октябре 1938 года. См.: Дневник Николая Михайловича Дружинина//Вопросы истории. 1997. № 6. С. 101–102.

[200] Волин. Русские. С. 319–326. Некоторые исследователи в своих недавних работах утверждают, что украинцы и белорусы в 1939–1941 годы были также удостоены высокого статуса «великих народов». На наш взгляд, подобное «возвеличивание» представляется частью кампании, призванной оправдать советизацию восточной Польши, а не независимым идеологическим шагом, направленным на высокую оценку украинского и польского народов как таковых. На раздел Польши 1939 года прямо указывает не только время кампании, но получившие наибольшее распространение исторические повествования (например, 1654 год, Богдан Хмельницкий и польское владычество). Конечно, независимо от причин, стоящих за продвижением «великого украинского народа» и «великого белорусского народа» с 1939 по 1941 год, эти шаги необходимо рассматривать как предпринятые в русле официального означивания русского народа как «первого среди равных». См.: Serhy Yekelchyk. Stalin's Empire of Memory: Russian-Ukrainian Relations in the Soviet Historical Imagination. Toronto, 2004, P. 24–32; Amir Werner. Making Sense of Wan The Second World War and the Fate of the Bolshevik Revolution. Princeton, 2001. P. 351–352.

[201] Vera S. Dunham. In Stalin's Time: Middleclass Values in Soviet Fiction. Durham, 1990. P. 4–5. Данхем, занимающаяся послевоенным сталинским обществом, признает, что интерес партии к массовой мобилизации возник в 1930 годы (р. 66).

[202] XVIII съезд Всесоюзной коммунистической партии (большевиков) 10–21 марта 1939: Стенографический отчет. М., 1939. С. 26–27.

[203] М. И. Калинин. О коммунистическом воспитании//Избранные произведения. Т. 3. М., 1962. С. 410–412; черновик 1940 года данной речи в: ЦХДМО 1/23/1389/30-32.

[204] ГАРФ 2306/70/2427/42.

[205] ГАРФ 2306/70/2425/17-20; Konstantin Shteppa. Russian Historians and the Soviet State. New Brunswick, 1962. P. 135; Архив PAH 638/3/330/12; Larry E. Holmes. The Kremlin and the Schoolhouse: Reforming Education in Soviet Russia, 1917–1931. Bloomington, 1991. P. 37; HP 11/a/2/33-34. Во время во всех иных отношениях разгромной критики преподавательских кадров в июле 1937 года, Бубнов выступил в защиту педагогов с образованием, полученным до революции. Очевидно, что старые учителя легче по сравнению с младшими коллегами приспосабливались к традиционным методам преподавания, вновь вводимым с 1931 по 1936 год. См.: ГАРФ 2306/69/2286/51-52; Прим. 32 к гл. 2.

[206] РГАСПИ 17/120/360/140.

[207] Большевистская идейность и педагогическое мастерство //Правда. 1937. 1 сентября. С. 1.

[208] А. В. Шестаков. Об изучении истории СССР. М., 1938. С. 39.

[209] О. Ф. Леонова, в сущности, перефразировала введение к официальной учебной программе 1938 года: Программы начальной школы. М., 1938. С. 38–39. См. ее статью: Воспитательная работа учителя (из опыта работы в III–IV классах)//Воспитательная работа в начальной школе: Сборник статей /Под ред. С. Н. Белоусова. М., 1939. С. 7. Эта мысль была повторена в пособии для учителей, выпущенном большими тиражами в 1940 году: И. В. Гиттис. Начальное обучение истории: Очерки по методике преподавания истории. Л., 1940. С. 17. Об этом также вспоминает Штеппа в своих мемуарах — см.: Russian Historians. P. 134–136.

[211] Это утверждение Гиттис дополняет и разъясняет заявление Сталина, сделанное в 1931 году: «В прошлом у нас не было и не могло быть отчества. Но теперь, когда мы свергли капитализм, а власть у нас, у народа, — у нас есть отечество, и мы будем отстаивать его независимость». См.: Гиттис. Начальное обучение истории. С. 15.

[213] ГАРФ 2306/70/2427/11. Штеппа также приводит примеры подобн реакции: Russian Historians. P. 131–132.

[214] Об облегчении, испытанном многими преподавателями, после хода учебника Шестакова, см.: HP 33s/a/4/30. Одобрения учебника «в союзной правительственной комиссией» служило поводом для обращения редактора в ЦК ВКП(б) в конце 1937 г. Он писал о том, что распространялись слухи, будто учебник редактировался самим Сталиным, в результате чего многие «бездельники» пришли к выводу, что текст его неприкасаем и лишь отъявленные троцкисты, бухаринцы и недоброжелатели Сталина могут этот текст критиковать. См.: РГАСПИ 17/120/365/170.

[215] Г. Компанцева. Как я добиваюсь прочных знаний по истории//Учительская газета. 1938. 3 сентября. С. 3; В. Чухов. Методика работы с учебником истории//Начальная школа. 1940. № 9. С. 26–29.

[216] См.: Программы начальной школы. М., 1938. С. 37–54.

[217] Примеры недостатков в преподавании см.: С. Любошиц. Анекдотические диалоги//Учительская газета. 1938. 7 февраля. С. 3. Лучшая работа по теме: Е. Thomas Ewing. The Teachers of Stalinism: Policy, Power, and Practice in Soviet Schools of the 1930s. New York. 2002. Chap. 5; также Sheila Fitzpatrick. Stalin's Peasants: Resistance and Survival in the Russian Village after Collectivization. New York, 1994. P. 227–230.

[218] ГАРФ 2306/69/2640/1; Издание Краткого курса истории СССР//Известия. 1937. 30 сентября. С. 3.

[219] Когда Наркомпрос выделил учебник школьнице по имени Зина Строганова, она писала в благодарственном письме Потемкину о значении истории для ее: «Я обещаю вам учиться по истории на отлично, так как без знания по истории СССР невозможно построение коммунистического общества». ГАРФ 2306/69/2641/42; также Архив РАН 638/3/330/44, 78, 103–107,160; HP 2/а/1/24; HP 5/а/1/35; HP 14/а/2/9.

[220] См.: прим. 40 к гл. 3.

[221] См. например: ГААО 2618/1/135/120, опубл. в: Культурное строительство на Севере, 1917–1941 годы: Документы и материалы. Архангельск, 1986. С. 225; ГАРФ 2306/70/2593/1-2; Архив РАН 638/3/330/12; А. Фохт. История СССР и политическое воспитание учащихся//Учительская газета. 1938.23 марта. С. 2; ЦХДМО 1/23/1304/26. Люди даже спрашивали самого Шестакова, когда он выпустит учебник для более взрослой аудитории. См.: Архив РАН 638/3/333/40-42, 47, 54, 58, 74; 638/3/330/21.

[222] ГАРФ 2306/69/2641/99.

[223] ГАРФ 2306/69/2586/12-14; 2306/69/2642/172; 2306/70/2425/3.

[224] Хрестоматия по истории СССР/Под. ред. В. И. Лебедева, М. Н. Тихомирова и В. Е. Сыроечковского. Т. 1. М., 1939; История СССР/Под ред. Б. Д. Грекова, С. В. Бахрушина и В. И. Лебедева. Т. 1. М., 1939; История СССР: Альбом наглядных пособий. Вып. 1–4. М., 1939–1940; История СССР/Под ред. М. В. Нечкиной. Т. 2. М., 1940; Пособие для практических занятий по истории СССР/Под ред. И. И. Полосина. Вып. 1–2. М., 1940; Подсобный материал по изучению истории СССР/Под ред. А. В. Шестакова. Ч. 1–2. М., 1940; Гиттис. Начальное обучение истории. Полную библиографию см.: Л. П. Бущик. Очерк развития школьного исторического образования в СССР. М., 1961. С. 514–517.

[225] ГАРФ 2306/69/2494/15-16; 2603/70/2631/179-180. О беспокойстве среди учителей и пропагандистов по поводу овладения изменчивым генеральным курсом см.: Г. В. Шумейко. Из летописи Старой площади: Исторический очерк. М., 1996. С. 97–98; Юрий Баранов. Голубой разлив: Дневники, письма, стихотворения, 1936–1942/Под ред. Е. Старшинова Ярославль, 1988. С. 71.

[226] ГАРФ 2306/70/2631/188.

[227] Дзюбинский Воспитательная работа на уроках истории СССР. С. 110–114; Опыт преподавания истории СССР в начальной школе. М., 1938. Особенно см. с. 14–16; И. В. Гиттис. Уроки по истории СССР. Л., 1938. Особенно см. с.: 5-38; Гиттис. Начальное обучение истории. Особенно см. с. 9, 15; М. В. Богородская Как я готовлюсь к урокам истории // Начальная школа. 1940. № 9. С. 30–34.

[228] ГАРФ 2306/70/2631/188, 180–182.

[229] ГАРФ 2306/70/2631/183-184.

[230] ГАРФ 2306/70/2631/191, 197; также 2306/69/2641/46-47.

[231] «Краткий курс истории ВКП (Б) упоминается из-за широкого общественного резонанса, сопутствовавшего его выходу в 1938 году. См.: архив РАН 638/3/333/47; также 40–42, 54, 58, 74; 638/3/330/12, 21.

[232] См. прим. 172.

[233] ГАРФ 2306/70/2631/179-180. О разнице между справедливыми и несправедливыми войнами см.: История всесоюзной коммунистической партии (большевиков): Краткий курс. М., 1938. С. 158–161; М. Васкин. Войны справедливые и несправедливые // Спутник агитатора. 1939. № 2. С 27–29; и Архив РАН 638/3/333/34, 43–45, 52, 67, 121, 132–133, 136. Об отсталости См.: А. Н. Артизов и О. В. Наумов. М. В. Нечкина о причинах отсталости России //Иторический архив. 1993. № 2, 3. С. 210–216; 1/6-208; А. М. Дубровский. Историк и власть: историческая наука в СССР и концепции истории феодальной России в контексте политики и идеологии (1930–1950 гг.). Брянск, 2005. С. 361–406.

[234] Коллектив Панкратовой перерабатывал рукопись, руководствуясь критическими замечаниями 1937 года; в 1938 году изменения пришлось вносить снова в соответствии с «Кратким курсом истории ВКП(б). Из-за отрицательных рецензий Быстрянского и Александрова понадобились еще две полные редакции, прежде чем рукопись была отдана в печать в августе 1939 года. См.: РГАСПИ 17/125/26/30; О. М. Щодра. Преподавание истории СССР В Московском Государственном университете (1934–1941)//Вестник Московского Университета (Серия 8, история). 1986. № 6. С. 15–24; Дневник Николая Михайловича Дружинина //Вопросы истории. 1997. № 10, 12. С. 88–92, 100–106; 63, 66–76, 81; История СССР: Учебник для средней школы / Под ред. А. М. Панкратовой, С. В. Бахрушина, К В. Базилевича и А. В. Фохт. В 3 тт. М., 1940.