Национал-большевизм: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Глава 3

Возникновение руссоцентричного этатизма

Накануне краха советского пантеона героев развитие получила еще одна патриотическая кампания, вращавшаяся на этот раз вокруг понятия «дружбы народов». Призванная помочь в мобилизации различных народов Советского Союза, она была инициирована Сталиным в декабре 1935 года и прославляла сотрудничество и согласие разных народов, ставшие возможными якобы только при социализме[136].

Однако у кампании «дружба народов» было и другая сторона, впервые открывшаяся общественности годом ранее, — придание особой значимости русскому пролетариату, «который дал миру Октябрьскую революции». Русский этнический партикуляризм, с 1917 года находившийся под запретом, подкреплялся ссылками на малоизвестную статью Ленина «О национальной гордости великороссов»[137]. Будучи неотъемлемой, если и не официально признанной частью кампании «дружба народов», эта скрытая руссоцентричная тенденция вновь всплыла в передовице «Правды» в начале 1936 года: «Все народы — участники великой социалистической стройки — могут гордиться результатами своего труда; все они — от самих маленьких до самих больших — полноправные советские патриоты. И первым среди равных является русский народ, русские рабочие, русские трудящиеся, роль которых во всей Великой пролетарской революции, от первых побед и до нынешнего блистательного периода ее развития, исключительно велика». Через несколько абзацев восхваляемый Сталиным «революционный русский размах» сопоставляется с отсталостью нерусских народов[138]. Благодаря этой статье ввернутое мимоходом словосочетание «первый среди равных» будет часто использоваться для описания места русского народа в советском обществе. Более того, если в середине 1930 годов под русским этническим превосходством понимался исключительно вклад, внесенный этническими русскими в дело революции, то к 1936 году победы в Гражданской войне и стахановское движение могли также описываться как русские по своей сути. В январе 1937 года сфера «русского» влияния распространилась за пределы советского опыта как такового: номинальный глава государства М. И. Калинин, выступая на большой конференции, заявил: «Русский народ выдвинул из своей среды немало людей, которые своим талантом подняли уровень мировой культуры. Достаточно напомнить такие имена, как Ломоносов, Пушкин, Белинский, Добролюбов, Чернышевский, Некрасов, Щедрин, Чехов, Толстой, Горький, Суриков, Репин, Глинка, Чайковский, Римский-Корсаков, Менделеев, Тимирязев, Павлов, Мичурин, Циолковский. Я не говорю о крупных талантах русского театра, оказавших огромное влияние на развитие театрального искусства. Все это говорит о роли русского народа в развитии мировой культуры»[139]. Торжественное упоминание Калининым целого ряда выдающихся деятелей культуры ancien regime — и его акцентирование их русского происхождения — было незамедлительно подкреплено в следующем месяце превращением «великого русского национального поэта» А. С. Пушкина в икону официальной советской литературы. Вскоре после этого была проведена избирательная реанимация военных и политических героев царской России; состоялись обсуждения, поставившие знаменитые битвы XVIII и XIX вв., Полтавскую и Бородинскую в один ряд с эпическими сражениями Гражданской войны, такими как оборона Царицына и штурм Перекопа[140]. Восхваляя «великий русский народ» в 1938 году, «Большевик», главный теоретический журнал ВКП(б), тем самым дал обратный ход «национальному нигилизму» 1920-х — начала 1930 годов, превращая восстановление имен и событий царского прошлого в капитальную реабилитацию русской этничности вообще. Русских стали не только вновь именовать «первыми среди равных» — «исторически связана с культурой русского народа» теперь оказалась и культура нерусских народов[141]. Процесс завершился накануне войны в 1941 году, когда «Малая советская энциклопедия» окончательно закрепила написанное в журнале «Большевик» в 1938 году[142].

Предельно телеологический взгляд на идеологические преобразования 1934–1941 годов, приведенный в нашем кратком обзоре, тем не менее, интересен в эвристическом смысле, поскольку выявляет приверженность партийных идеологов во второй половине 1930 годов новому ведению советского «полезного прошлого», радикально отличающемуся от его понимания в начале десятилетия. Если раньше, говорили о рабочих как о передовом классе советского общества, то теперь говорят о русском народе в целом как о передовой нации[143]. Однако, как объяснить этот поворот от пролетарского интернационализма к национал-большевизму? Что подтолкнуло партийную верхушку к подобной «ереси»?

Как показано в предыдущей главе, основанием для таких резких и полномасштабных идеологических изменений стала крайняя необходимость в социальной мобилизации. К началу 1930 годов пропаганда предшествующего десятилетия в глазах партийного руководства превратилась в нечто абстрактное, недостижимо отвлеченное и недостаточно популистское. В поисках альтернативы партийные идеологи разработали новую кампанию, которая вращалась вокруг построения государства, народного героизма и «прагматической истории» недавнего прошлого. Первое время ее ключевым звеном являлось чествование современных советских патриотов, однако в 1936–1938 годы, когда за время бесчеловечных репрессий ежовщины, советский пантеон героев был опустошен, фокус сместился к дореволюционной эпохе. Таким образом, проведенная партийной верхушкой реабилитация русских национальных тем, системы образов и иконографии была в определенном смысле ускорена Большим Террором[144].

Тем не менее, непредвиденные исторические события лишь отчасти объясняют возникновение национал-большевизма[145]. Что еще способствовало развитию этой линии? На протяжении многих лет ответ на этот вопрос оставался неясным. Научные попытки выявить плавный, поступательный подъем руссоцентричной риторики в середине 1930 годов затруднялись тем, что именно в это время в печати одна за другой проводятся кампании, посвященные советскому патриотизму и дружбе народов[146]. Более поздние попытки исследования архивов советской пропаганды также не дали определенного результата из-за отсутствия критически важных материалов[147]. Однако, как будет показано далее, учитывая приоритетное внимание партийного руководства к созданию новой трактовки истории в 1930 годы, развитие событий «на историческом фронте» может быть использовано как источник информации об эволюции сталинской идеологии в целом. Особый акцент делается на попытках партийной верхушки разработать учебник по элементарному курсу истории для массового читателя, поскольку считалось, что такой нарратив способен поддержать легитимность режима и послужить делу построения советского государства. Именно в контексте такого прагматичного, популистского проекта руссоцентричные аспекты национал-большевизма обретают наибольшую прозрачность.

О центральном месте истории в идеологической программе партийного руководства в начале 1930 годов говорит не только огромная поддержка, оказываемая советскому поиску полезного прошлого, но и чрезвычайное беспокойство и подозрительность, окутывающие весь проект. Перед Главлитом, органом государственной цензуры, давно была поставлена задача предотвращать публикацию и распространение материалов, идущих вразрез с режимом; тем не менее, чрезвычайная чувствительность партийной верхушки ко всем формам пропаганды в течение последних этапов культурной революции 1928–1931 годов была воистину беспрецедентной[148]. Важным в этой связи является печально известное письмо Сталина, напечатанное в октябрьском номере журнала «Пролетарская революция» за 1931 год. В этом письме Сталин выражает недовольство готовностью партийных историков критиковать Ленина за его взгляды или решения по любому вопросу партийной жизни, обзывая их «архивными крысами» и даже обвиняя наиболее лояльных в «гнусном либерализме». Призывая обратить внимание на героические поступки партийных руководителей вместо того, чтобы изучать источники и заниматься прочими академическими упражнениями, он не слишком старался скрыть разочарование исторической дисциплиной в целом[149].

Несмотря на расхождения в объяснении причин (и даже намерений) столь явного вмешательства Сталина, последствия, вызванные письмом, понятны[150]. Оно положило начало «охоте на ведьм» среди рядовых представителей исторической профессии, которая на несколько лет вперед подкосила данную дисциплину[151]. Известные ученые и редакторы подверглись травле или были вообще уволены; научные журналы подпали под жесткую цензуру или были закрыты; деятельность научных обществ приостановлена. Историческая наука фактически перестала существовать. Письмо Сталина и интриги его ближайших соратников вызвали всплеск стихийных обвинений в провинции, где, как сообщалось в журнале «Борьба классов», всю деятельность историков осудили «как троцкистскую контрабанду или троцкизм в чистом виде»[152]. Образованная элита понимала, что наступил «переломный момент»: впредь науке и искусству не разрешат больше оставаться беспристрастными или отклоняться от партийной линии[153].

Травля влиятельных историков на фоне поисков альтернатив материалистической пропаганде, проводимых партийным руководством, ознаменовала период значительных изменений в советской идеологии. К 1934 году партийные и государственные указы давали команду не только прекратить использование «социологического» подхода к истории, но и восстановить более традиционный, описывающий дореволюционную историю СССР нарратив, в основе которого лежали бы представления о сильном государстве и роли личности. Не менее важным является и то, что тенденция предыдущего десятилетия — без разбора очернять все аспекты русского прошлого — также начинала ослабевать. В середине 1930 годов история должна была дополнить статьи о патриотизме, не сходившие со страниц советской прессы, и обеспечить общество целым рядом культурных ориентиров, способствующих развитию единого чувства идентичности, которое материализм 1920 годов не смог пробудить.

Изменение историографических приоритетов в сторону государственного строительства — в особенности русского государственного строительства — весьма значимо, поскольку указывает на переход от предпочтительного в предшествующем десятилетии широкого «многонационального подхода» фокуса к однонациональному нарративу. Суть этого перехода отражает заседание Политбюро в марте 1934 года: по предложению Бубнова, официальная история должна была не ограничиваться исключительно поступательной дореволюционной «историей СССР», а представлять собой более широкое и всестороннее изложение «истории народов России». Перебив его, Сталин резко отверг эту идею, посчитав такую трактовку официального исторического курса слишком неопределенной. Утверждал, что центральным звеном новой линии должен стать единый охватывающий тысячелетнюю историю России политический нарратив, Сталин сформулировал свою основную мысль коротко и просто. «Русский народ в прошлом собирал другие народы, к такому же собирательству он приступил и сейчас»[154]. Пусть и немногословно, Сталин явно отрицал многоэтничную историю Российской империи в пользу исторического нарратива, который бы подчеркнул господствующее значение русского народа в строительстве государства на протяжении всей истории.

Руссоцентризм немедленно отозвался в комментариях газет и журналов в связи с проводившимися кампаниями «советского патриотизма» и «дружбы народов». Тем не менее, нельзя не отметить, что тенденция перехода к руссоцентризму четче прослеживается при современном взгляде на прошлое, нежели во время ее зарождения, В конце концов, несмотря на развертывание большой программы по созданию нового учебника истории в мае 1934 года и формирование специального комитета Политбюро, курировавшего работу каждого редакторского коллектива, партийная верхушка не справилась с последовательным воплощением в жизнь заданной сверху установки — в 1934–1936 годах появились лишь двусмысленные директивы. Наркомпрос и другие учреждения сработали не лучше[155]. Как результат, в середине 1930 годов разработка нового нарратива тысячелетней предыстории СССР оказалась в тупике пока придворные историки пытались перевести общие комментарии и банальности партийного руководства в четко выраженную историографическую позицию.

Несогласованность усилий по созданию нового нарратива хорошо иллюстрирует издание так называемых «Замечаний» по истории СССР и современного мира Сталина, Жданова и Кирова. Появившись в печати в 1936 году в связи с публичным объявлением Покровского козлом отпущения за грехи «социологической» историографии, эти статьи предопределили оглашение нового этапа кампании по разработке учебника в марте того же года[156]. Как таковые, «Замечания» предназначались для того, чтобы прояснить ожидания партийной верхушки на историческом фронте, и некоторые из содержащихся в них советов оказались действительно полезными. Особенно ценным было высказывание, согласно которому истории нерусских народов предполагалось включить в широкую, единую нарративную историю СССР, а не рассматривать по отдельности. Тем не менее «Замечания» одновременно и сбивали с толку, поскольку изначально писались в 1934 году как закрытые официальные указания двум редакторским коллективам, и как таковые к 1936 году несколько устарели[157]. В частности, в них приводились утверждения, традиционно ассоциируемые с Покровским, — «царизм — тюрьма народов» и «царизм — международный жандарм», — которые противоречили озвучиваемым в 1936 году требованиям полностью порвать с «национальным нигилизмом» и «левацким интернационализмом» покойного академика[158].

Столь затруднительное и неловкое положение вещей, очевидно, не осталось не замеченным, агентам НКВД было дано задание наблюдать за реакцией историков на публикацию «Замечаний». По записи разговора между Б. А. Романовым и одним из его коллег, сделанной анонимным осведомителем, они уяснили, что истории нерусских народов должны быть написаны вокруг главенствующей русской линии. Тем не менее они пришли в ужас от масштаба задач, с которыми неизбежно столкнется любой автор, попытавшийся скомпоновать новый нарратив:

По крайней мере, они сумели правильно различить в мутных водах пропаганды главную мысль — дореволюционная история СССР должна строиться вокруг русского национальною прошлого, — многие не смогли и этого[159]. В действительности, роль, отведенная нерусским народам, приводила в глубочайшее смятение многих из тех, кто пытался переписать советский исторический нарратив. Это видно из списка вопросов, направленных Жданову в мае 1936 года его личным секретарем А. Н. Кузнецовым, который показывает, что многие историки размышляли над самыми простыми вопросами: должен ли нарратив представлять собой «единый исторический процесс России с включением истории отдельных народов, игравших большую роль в ходе развития этого процесса, или же давать отдельные очерки истории Ср[едней] Азии, Закавказья и др.?». Если верить Кузнецову, «тов. Радек посоветовал давать единый исторический процесс, включая в него отдельные народы в определённых пунктах, когда они проходили в связь с Россией. Но тут есть колебания и неясность, и почти все авторы на этом спотыкаются». Столь же затруднительными были вопросы оценки: «Внес ли царизм прогрессивные черты в жизнь Закавказья и Средней Азии своими завоеваниями (процесс централизации, развитие капитализма, и др.)», — вопрос, по всей видимости, спровоцированный тем, что в «Замечаниях» старый режим назывался «тюрьмой народов». Этим были вызваны и другие вопросы: заслуживает славянофильство положительной или отрицательной оценки, и какие именно события должны стать вехами новой периодизации. Кузнецов отметил, что, хотя авторы «бьются над этими вопросами», причина их трудностей кроется в невозможности найти решение таких щекотливых вопросов в официальных исторических журналах или у авторитетных специалистов[160].

Подобная неопределенность застала врасплох даже старых членов партии. Поучителен случай Н. И. Бухарина. Несмотря на крупные политические поражения в конце 1920 годов, в середине 1930 годов Бухарину удалось сохранить влиятельную должность в «Известиях»; кроме того, он по-прежнему принимал активное участие в решении идеологических вопросов и в разработке край, не важного исторического катехизиса в том числе[161]. Тем не менее, в феврале 1936 года он подвергся суровой критике за несколько статей в «Известиях»: в одной из них он называл русских до 1917 года «нацией Обломовых», в другой говорил о том, что недоверие нерусских народов к русским является естественным следствием царской колониальной политики. И хотя обе идеи долгое время были частью большевистского дискурса (Ленину особенно нравилось сравнение с Обломовым), мощная кампания против Бухарина послужила сигналом возрастающей чувствительности к данным темам[162]. Один за другим известные писатели, например, М. А. Булгаков и Демьян Бедный, также в течение 1936 года, были обвинены в неуважительном отношении к дореволюционному русскому прошлому. Менее важные авторы были немедленно арестованы. Подробное обсуждение каждого дела приводится в главе 5. Здесь нельзя не отметить тот факт, что даже наиболее сообразительные члены советской элиты не сразу сумели усмотреть возникновение нового направления партийной линии в руссоцентристских намеках в прессе в 1936 году. Очевидно, ее развитие носило ситуативный, а не заранее продуманный характер, как бы оно ни обсуждалось партийным руководством за закрытыми дверями[163]. Таким образом, можно говорить о середине 1930 годов как о периоде идеологического перехода, который затянулся на удивительно долгое время.

Однако, несмотря на отсутствие строгой последовательности и закономерности в создании новой исторической линии, предполагать, будто, у партийной верхушки не было общего видения истории, государства и места в нем русского народа, было бы опрометчивым. Скандалы вокруг Бухарина, Булгакова и Бедного косвенно характеризуют значительный идеологический сдвиг, который более очевиден в отчете Бубнова от декабря 1936 года, где он описывает точку зрения Жданова на происходившие в то время поиски приемлемого учебника. Хотя секретарь ЦК охотно признавал, что некоторые из вариантов учебника, попавшие на его стол, «в сравнении с прошлым периодом большой шаг вперед (от “социологических” учебников к марксистским)», он вынес следующее резюме: «Ни один учебник не может быть признан удовлетворительным». Обеспокоенный тем, что историки по-прежнему «бегают от некоторых вопросов, обходят их», Жданов предложил собственную интерпретацию завоевания Россией южных территорий. По его мнению, правильной парадигмой для объяснения интеграции Украины и Грузии в Российскую империю в период с 1654 по 1801 год являлась «теория наименьшего зла», к тому же у обоих государств имелись религиозные интересы, более совместимые с российскими, нежели с интересами Польши, Османской империи, Персии и других держав соответствующего региона. Соответственно, подчинение своему северному соседу оказалось для этих стран наиболее привлекательным исходом дела, поскольку «самостоятельной Грузия в то же время (в сложившейся исторической обстановке) быть не могла». (Подобное утверждение очевидно применимо и к Украине). Вероятно, осознавая, что подобная неоколониалистская позиция отдает ересью, Жданов добавлял: присоединение к России — «не абсолютное благо, но из двух зол это было наименьшее»[164]. Жданов перевернул и целый ряд других историографических положений, реабилитировав, в частности, некоторые аспекты истории церкви, например роль монастырей, поскольку они способствовали укреплению государства[165]. Эти и другие указания отражали всеобъемлющие этатистские симпатии — как заметил Жданов в приступе необычайной откровенности: «Собирание Руси — важнейший исторический фактор»[166].

Последовавшее постановление комиссии по созданию учебника, подготовленное Бубновым после дополнительных консультаций со Ждановым, проясняет, как развивалось восприятие истории у партийного руководства. Начав с общих жалоб на то, что историки не смогли полностью порвать с социологическим схематизмом «школы Покровского», Бубнов перечисляет ряд конкретных ошибок в интерпретации тех или иных событий. В первую очередь, из-за непочтительной трактовки истории церкви — в особенности, крещения Руси в X в. — не была должным образом отмечена прогрессивная природа грамотности и культуры, полученных через Византию[167]. Также без должного внимания остались прогрессивные стороны укрепления Московского княжества и реформ Петра I. Критика вхождения Украины и Грузии в состав Российской империи, согласно Бубнову, была также неисторичной, поскольку альтернативы присоединению к северному православному соседу были одинаково непривлекательны для этих стран[168]. Объединяла все осужденные историографические позиции их несовместимость со взглядами партийной верхушки на исторический процесс, получившими все больший государственнический уклон.

К началу 1937 года появилось довольно много рукописей учебника истории, но лишь немногие удостоились последней стадии рецензирования. Вмешательство партийного руководства только подтверждает тот факт, что возвращение к дореволюционной истории России было призвано поддержать этатистские приоритеты. Особенно показательны в этой связи указания Жданова и члена ЦК Я. А. Яковлева авторам имевшего все шансы на успех учебника, составленного под руководством А. В. Шестакова. Предписав Шестакову и его коллективу «всюду усилить элементы советского патриотизма, любви к социалистической родине», два руководителя выдали целый ряд инструкций по конкретным вопросам. Для начала, историки должны были переработать свою позицию по девяти вопросам, касающимся советского революционного и промышленного развития. Однако гораздо любопытнее рекомендации по дореволюционным темам — они отражают не только руссоцентричные настроения, но и сильную заинтересованность в вопросах государственного строительства и легитимности:

Через два месяца Шестаков передал дополнительные критические замечания членам своей бригады: «В изложении учебника найден ряд недостаточный объяснений, есть уклоны, много схематизма, нет живой души. Личность Ивана Калиты не должна быть вполне отрицательной. Брак с Софией Палеолог или объяснить, или опустить. О славянах дать больше и точнее. …О типографии при Иване грозном сказано плохо, также и мануфактуре при Алексее Михайловиче. О… феодальной раздробленности яснее и побольше. …Время Ивана Калиты больше осветить политически…»[170]. Вдобавок, членов редакторского коллектива ознакомили с рецензиями на рукопись крупных историков, С. В. Бахрушина, К. В. Базилевича и Б. Д. Грекова, — они точно так же, что неслучайно, подчеркивали те аспекты исторического нарратива, которые имели отношение к государственному строительству[171]. Сталин вновь повторит эти приоритеты в своей собственной обширной редакторской правке учебника, выполненной летом 1937 года[172]. Очевидно, предполагалось, что историческая преемственность с дореволюционной Россией обеспечит сталинскому режиму чувство легитимности, — марксизм-ленинизм в чистом виде оказался на это неспособен.

Хотя эти государственнические приоритеты пользовались популярностью у партийной верхушки, их руссоцентристский уклон беспокоил некоторых большевистских руководителей, например, К. Я. Баумана и В. П. Затонского. Особую тревогу этих двух руководителей вызывал тот факт, что во время написания и переделывания шее таковской рукописи упрощение и популяризация нарратива происходила за счет нерусских народов. Так, в своей рецензии на рукопись Шестакова, относящейся к середине 1937 года, Затонский не скрывает разочарования исторической линией, фактически проигнорировавшей украинцев и белорусов, не говоря уже о неславянских народах СССР: «Все же история СССР пока не получилась. В основном — это история государства российского». Несмотря на подобные возражения, текст поступил в печать следующей осенью. Эти возражения никого из партийного руководства не волновали: главы, раскритикованные Затонским за их чисто символическое упоминание нерусских меньшинств, — «несколько страниц в начале для декорума отведено Закавказью, Средней Азии, Казахстану, Сибири», — были еще более сокращены перед окончательным типографским набором[173].

В итоговом варианте «Краткий курс истории СССР» Шестакова представлял собой повествование о «великих событиях» и «великих вождях», как назвал бы его Андерсон, от доисторических времен до сталинской конституции 1936 года[174]. Косвенно цитируя высказывания Сталина от 1934 года «Петр был Петр, Екатерина была Екатерина», учебник Шестакова уделял беспрецедентное внимание изучению знаковых фигур старого режима — от военачальников до представителей правящей династии. Московские властители — Иван Великий и Иван Грозный — олицетворяли собой государственное строительство, последний к тому же символизировал важность бдительности для предотвращения бунтов и мятежей. Многие элементы нарратива вращались вокруг темы обороны страны: от победы Александра Невского в 1242 году над тевтонскими рыцарями до изгнания из Москвы поляков Кузьмой Мининым и Дмитрием Пожарским в 1612 году. Симптоматичное в связи с новым акцентом на имена, даты и события внимание к периодизации и разделению на этапы исторического развития («Создание русского национального государства»; «Россия XVIII века — империя помещиков и купцов»; «Великая Октябрьская социалистическая революция в России» и т. д.) главным образом сводилось к оглавлению и не было отражено, что наиболее существенно, в самом нарративе.

Опасения Затонского оправдались: «Краткий курс истории СССР» оказался не более чем русским историческим нарративом, составленным линейно от Киевской Руси через Московское княжество и империю Романовых к Советскому Союзу. Нерусские народы появлялись в повествовании, только когда того требовали описания развития империи, например территориальные завоевания, колониальные экспансии и крестьянские бунты. Как и подобает истории, сложенной в основном из выбранных из русского национального прошлого событий, русские фамилии доминировали в списке упоминаемых в тексте правителей, ученых, писателей, народных героев и революционеров. Нерусские имена чаще всего возникали, если появлялись вообще, в главах, касающихся нашествий иноземцев и восстаний внутри страны, когда центральная государственная власть находилась в опасности.

Будучи «историей прагматичной» в том смысле, что она с помощью насчитывающей тысячу лет родословной даровала легитимность советскому руководству, нарратив, представленный в учебнике Шестакова, успешно обходил один из наиболее тонких парадоксов, связанных с такой исторической линией: каким образом историческое толкование, столь сильно ориентированное на подчеркивание значимости государственной власти, могло объяснить подъем революционных движений XIX в., подрывающих традиционные государственные устои? Хуже того, каким образом точки зрения в пределах одного нарратива могли меняться на противоположные, каким образом большевистские попытки свергнуть государственный строй могли вызвать одобрение, когда в семи предшествующих главах государственное строительство восхвалялось, а значение крестьянских бунтовщиков от Разина до Пугачева преуменьшалось? Шестаков нашел весьма оригинальное решение в этой непростой ситуации. Заметив, что восстание декабристов 1825 году предоставляет возможность перенаправить внимание от государства к «прогрессивным» общественным силам, Шестаков перешел непосредственно к Пушкину и Гоголю, а затем к Белинскому, Герцену и Чернышевскому[175]. Каждое новое действующее лицо позволяло отойти от положительной характеристики государства и в то же самое время отметить зарождающийся интерес к прогрессивным европейским философам, таким как Маркс и Энгельс. В свою очередь, марксизм с его требованием к пролетарскому авангарду стать ядром настоящего революционного движения объяснял, почему крестьянские бунты XVII–XVIII вв. удостоились лишь мимолетного внимания[176]. В конечном счете, искусный и тонкий сдвиг, вписанный Шестаковым в события 1825 года, совершенным образом сочетался со всем повествованием в целом, позволяя партийной верхушке заявлять об одновременно революционном государственническом происхождении страны.

Выход шестаковского «Краткого курса истории СССР» в сентябре 1937 года стал событием, важность которого трудно переоценить. Учебник получил шумные отзывы в прессе, его провозглашали не иначе как «большой победой на историческом фронте». Считалось, что в нем отсутствуют тенденции к «социологизированию», в плену которых находились советская историческая наука на протяжении последних лет. Учебник приветствовали как «желанный подарок к двадцатилетней годовщине Великой социалистической революции». В рецензиях нарратив описывался исключительно как отличный образец пособия, необходимого для преподавания истории, а также отмечалось, что «это — не отвлеченное “рассуждательство” о бесплодных схемах общественно-экономических формаций, а настоящий учебник живой, конкретной истории, с фактами, датами, лицами». Более того, учебник изворотливо превозносился за раскрытие дореволюционной истории всех советских народов, а не только русского народа[177].

Шумиха, сопутствовавшая выходу книги, с самого начала дала ясно понять, что учебнику уготована куда большая роль, нежели обычному учебнику для третьего и четвертого класса. Журнал «Историк-марксист» объявил его образцом для всех будущих исторических изданий[178]. «Большевик» пошел еще дальше, рекомендуя учебник самой широкой аудитории:

В конечном счете, предсказание «Большевика» оказалось недалеко от истины. «Краткий курс истории СССР» стали использовать не только в начальной, но и в средней школе. Красноармейские и партийные курсы также опирались на учебник, к нему обращались и дискуссионные кружки для простых советских граждан[180]. К. Ф. Штеппа, преподававший в Киевском университете в 1930 годы, позднее вспоминал, что до конца 1930-х — начала 1940 годов учебник был единственным пособием по русской истории не только для младших, но и для старших классов школы. «Только с помощью этой маленькой книги, — в словах Штеппы сквозило чувство горечи, — было возможно сориентироваться в требованиях партийной политики к подаче любого исторического вопроса, явления или события»[181].

Получивший высочайшую оценку в преддверии ноябрьских праздников в 1937 году, учебник Шестакова и свойственный ему руссоцентричный этатизм во многом стал выражением сталинского видения истории par excellence. Более того, выход учебника ознаменовал наступление периода, когда партийное руководство начало с большей открытостью выказывать национал-большевистские настроения. Приняв на Красной площади 7 ноября парад в честь двадцатой годовщины революции, партийные руководители переместились в кремлевскую квартиру К. Е. Ворошилова, где Сталин провозгласил тост, в котором кратко обобщил прагматичную историю, идеи которой провозглашал новый учебник:

Сталинское размывание границы между русской и советской историей выдвигает на первый план кажущуюся противоречивой тенденцию партийных лидеров считать себя одновременно и революционерами, и наследниками Российской империи. Подобные национал-большевистские настроения в сочетании с разочарованием от провала «советского» полезного прошлого, вызванного чистками, привели партийную верхушку к следующему выводу: для многонациональной семьи советских народов наиболее эффективным должен стать исторический нарратив, подчеркивающий особое значение русских, старозаветного государственного патриотизма и обороны страны. Трактовка истории нерусских народов после 1937 года будет все в большей степени сводиться к узкоспециальным монографиям и научным журналам. Новый последовательный национал-большевистский курс благодаря упрощению и популяризации почти полностью заслонил конкурирующие нерусские нарративы[183].

В то время как типографии печатали учебник Шестакова, повсюду в кинотеатрах СССР показывали кинофильм «Петр Первый», прославляющий эпические подвиги первого императора из династии Романовых. Снятая И. Петровым по сценарию А. Н. Толстого, эта лента стала частью цикла произведений о петровской эпохе, созданного Толстым под личным руководством Сталина на протяжении нескольких лет и к 1937 году в дополнение к экранизации включавшего несколько пьес и романов[184]. Фильм, который на следующий год после выхода на экраны получил Сталинскую премию, поразил публику беспрецедентно положительным изображением российского имперского прошлого. Возможно, чувствуя необходимость обосновать выбор такой темы в двадцатую годовщину революции, Толстой в одном из интервью отметил, что сам Сталин санкционировал съемки фильма: «Иосиф Виссарионович очень внимательно ознакомился с нашими планами, одобрил их и дал указания, которые мы положили в основу нашей работы». Затем Толстой подробно изложил точку зрения, акцентирующую важность появления этой исторической эпопеи, по всей видимости, перефразируя указания, полученные им от Генерального секретаря:

Удивительно схожее с оценкой, данной петровской эпохе Шестаковым, это заявление показывает, насколько интерес к государственному строительству пронизывал советскую массовую культуру во второй половине 1930 годов. В сущности, Толстой часто шел на один шаг впереди; по поводу петровских экономических преобразований XVIII в. он говорил, что они могли бы быть использованы в качестве аллегорического изображения советской шоковой индустриализации[186]. Однако существовали и другие, более прозаические причины популярности Петра в качестве пропагандистской иконы тех лет. Будучи героем из далекого прошлого, Петр зачастую казался более «эпическим» и «легендарным», чем современные знаменитости, отобранные из массы героев-стахановцев и командиров Красной Армии. Кроме того, историческая дистанция оберегала Петра от разоблачения во время чисток как троцкиста или японского шпиона, — от того, что наносило непоправимый ущерб более традиционным видам советской агитации на основе прославления героев[187].

[136] Речь тов. Сталина на совещании передовых колхозников и колхозниц Таджикистана и Туркменистана // Правда. 1935. 5 декабря. С. 3. Различные трактовки кампании, продвигающей дружбу народов, см.: Terry Martin. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923–1939. Ithaca, 2001. Chap. 11; Игорь Виноградов. Жизнь и смерть советского понятия «дружба Hapofloa»//Cahiers du Monde russe. 1995. № 36/4. P. 455–462.

[137] Г. В. Васильковский. Высший закон жизни // Правда. 1934. 28 мая. С. 4; В. И Ленин. О национальной гордости великороссов//Сочинения. Т. 18. М., 1936. С. 80–83. Как отмечает Сталин в своей статье 1923 года «К вопросу о стратегии и тактике русских коммунистов», своим успехом Октябрьская революция 1917 года обязана в особенности русскому рабочему классу.

[138] РСФСР//Правда. 1936. 1 февраля. С. 1. В статье неявно цитируется другая работа Сталина «Об основах ленинизма» (1924 г.), некоторые фрагменты которой напоминают о колониальном синдроме, охарактеризованном Э. Саидом (Edward Said. Orientalism. New York, 1978).

[139] M. И. Калинин. О проекте конституции РСФСР; Наша прекрасная родина // Правда. 1937.16 января. С. 2; также Великий русский народ // Правда. 1937.15 января. С. 1; Конституция героического народа//Правда. 1937. 16 января. С. 1.

[140] Реабилитация политической истории царской России совпала по времени с борьбой против убежденных левых, критиковавших или высмеивавших старый режим как в историографии, так и искусстве — см. гл. 5 и 6, где рассматриваются критика «школы Покровского» и Демьяна Бедного.

[141] Б. Волин. Великий русский народ // Большевик. 1938. № 9. С. 26–37. Особенно см. с. 36, 34. Статья была издана также под тем же заглавием в виде брошюры.

[142] Б. Волин. Русские // Малая Советская энциклопедия. Т. 9. М., 1941. С. 326.

[143] Здесь я перефразирую памятное утверждение Ш. Фицпатрик на конференции «Еmpire and Nation in the Soviet Union» в Чикагском университете 26 октября 1997 года.

[144] Хотя подобный сдвиг не был неизбежен, реальных альтернатив было немного. В частности, эпоха большого террора, будучи ксенофобской по своей природе, воспрепятствовала восхвалению иностранных революционеров, например, Марата, Робеспьера, Розы Люксембург и Карла Либкнехта.

[145] В в том, что руссоцентричные симпатии проявлялись во внутрипартийных обсуждениях и переписке с начала 1920 годов, сомневаться не при холится; по утверждению некоторых историков, именно они объясняют изменения в советской национальной и языковой политике еще в первой половине 1930 годов. При этом до второй половины 1930 годов заметного включения этих настроений в официальный партийный курс не прослеживается. См.: Martin, The Affirmative Action Empire. Chap. 8-11; Peter Btitstti Nation-Building or Russification? Obligatory Russian Language Instruction in the Soviet Non-Russian School, 1938–1953//A State of Nations: Empire and State-Building in the Age of Lenin and Stalin/Ed. Ronald Grigor Suny and Terry Martin. New York, 2001. P. 253–274.

[146] Хотя Тимашев, Саймон и др. и пытались документально зафиксировать возникновение нового идеологического курса в печати в середине 1930 годов, их работы временами носят избирательный характер, учитывая широкий спектр кампаний, проводимых в средствах массовой информации.

[147] См. прим. 11 во Введении.

[148] См., например, о преследованиях крупнейших ученых-историков к Академическое дело 1921–1931 гг.: Документы я материалы следственного дела, сфабрикованного ОГПУ. В 2 тт. СПб, 1993. О Главлите см.: М. В. Зеленов. Аппарат ЦК РКП(б) — ВКП(б), цензура и историческая наука в 1920 годы. Нижний Новгород, 2000; История советской политической цензуры: Документы и комментарии. М., 1997; А. В. Блюм. За кулисами «Министерства правды»: Тайная история советской цензуры, 1917–1929. СПб, 1994.

[149] И.В. Сталин. О некоторых вопросах истории большевизма // Пролетарская революция. 1931. № 6. С. 3–21.

[150] Как утверждает Дж. Барбер, письмо появилось из-за отсутствия уверенности в партийных историках, Р. Такер связывает его с возникновением культа личности Сталина. См.: John Barber. Stalin's Letter to the Editors of Proletarskaya RevoIyutsiya//Soviet Studies. 1976. Vol. 28. № 1. P. 39–41; Robert C. Tucker. The Rise of Stalin's Personality Cult//American Historical Review. 1979. Vol. 84. № 2. P. 355–358.

[151] Профессиональная конкуренция, незримо присутствовавшая среди историков с конца 1920 годов, только добавила огня. См.: George М. Enteen. Marxist Historians during the Cultural Revolution: A Case-Study in Professional mfighting//Cultural Revolution in Russia, 1928–1931/Ed. Sheila Fitzpatrick. Bloomington, 1978. P. 154–179; Дж. Энтин. Интеллектуальные предпосылки утверждения сталинизма в советской историографии//Вопросы истории. 1995. Мо 5–6. С. 149–155; А. Н. Артизов. Критика М. Н. Покровского и его школы//История СССР. 1991. № 1. С. 103–106.

[152] За боевую перестройку исторического фронта//Борьба классов. 1932. № 2–3. С. 12; Barber. Stalin's Letter. P. 22–23; Tucker. The Rise of Stalin's Personality Cult. P. 358–360; Amy Knight Beria: Stalin's First Lieutenant Princeton, 1993. P. 55–57.

[153] Надежда Мандельштам. Воспоминания. New York, 1970. С. 277.

[154] Комментарий Сталина, зафиксированный в дневнике С. А. Пионтковского, приводится также в: Алексей Литвин, Без права на мысль: Историк в эпоху Большого террора — очерк судеб. Казань, 1994. с. 56. Упоминание Сталиным главенствующей роли русского народа в историческом объединении нерусских народов повторяет его же суждение в известной статье 1913 года «Марксизм и национальный вопрос». Тем не менее, порадельным в этой связи является то, что Сталин распространил действие своей формулы и на построение советского государства. См.: Марксизм и национальный вопрос//Марксизм и национально-колониальный вопрос: сборник избранных статей и речей. М., 1934. С. 10.

[155] позже Институт истории Академии наук обвинят в плохом руководстве процессом в середине 1930 годов. См.: Об идиотской болезни-беспечности в журнале «Историк-марксист» за 1936 г.//Правда. 1937. 15 марта. С. 4; Политическая слепота и беспечность — журнал «Историк-марксист» за 1936 г. //Правда. 1937. 20 марта. С. 4; От редакции//Историк-марксист. 1937. № 2. С. 32–39, особенно см. С. 36–38; Боевая программа дальнешйго подъема исторической науки//Историк-марксист. 1937. № 3. С. 146–147.

[156] Первая статья об этом периоде, см.: А. Н. Артизов. В угоду взглядам вождя (Конкурс 1936 г. на учебник по истории СССР)//Кентавр. 1991. № 1. С. 125–135.

[157] То обстоятельство, что «Замечания» напечатали вне контекста полутора годами позже, обусловило многочисленные попытки ученых правильно их интерпретировать. См., например; М. В. Нечкино. К итогам дискуссии о периодизации истории советской исторической науки //История СССР. 1962 № 2. С. 73; Nicholas Timasheff. The Great Retreat The Growth and Decline of Communism in Russia. New York, 1947. P. 222; Sheila Fitzpatrick. Education and Social Mobility in the Soviet Union, 1921–1934. Cambridge, Eng., 1979. P. 232. Как правило, «Замечания» рассматривают как одобрение Фалиным интернационалистской историографии 1920 годов, поскольку в них используются парадигмы, популяризированные М. Н. Покровским в его рьяной критике отношения дореволюционной России к меньшинствам внутри страны и иностранным соседям («Россия — тюрьма народов» «Россия — мировой жандарм»). Охарактеризованные в подобном русле, они редко понимаются как переходный этап между интернационалистской историографией 1920 годов и возникающими тенденциями руссоцентричного этатизма конца 1930 годов.

[158] Будучи беспрецедентной по своим масштабам, критика Покровского в печати положила начало резким и бурным разногласиям в среде историков, подогреваемым не только врагами покойного ученого, но а также его бывшими учениками и коллегами. Более важными, однако, представляются, мотивы, которыми руководствовалась партийные руководители в развязывании кампании против Покровского. Ему вменялся в вину за практикуемый в предшествующем десятилетии стерильный, схематичный, непатриотичный подход к истории, именовавший русское прошлое заурядным, если не считать традиций тирании, отсталости и шовинизма. При жизни работы академика никогда не подвергались такой шквальной критике (он умер от рака в 1932 году). Но политический и историографический климат сменился, и Покровский стал идеальным козлом отпущения. Так, в ходе кампании его недоброжелатели время от времени всерьез брались за опровержение вклада покойного ученого в марксистскую историографию, однако большинство изображало его карикатурно, и лишь некоторые интересовались учением академика, а не его фиктивными интерпретациями. В сущности, кампанию по уничтожению исторического наследия Покровского следует рассматривать как составную часть гораздо более масштабной кампании против «социологических» и «непатриотических» тенденций в исторической педагогике и печати. О развязывании в 1936 году кампании, осуждающей учение Покровского, см.: David Brandenberger. Politics Projected in the Past: What Precipitated the 1936 Campaign Against M. N. Pokrovskii?//Reinterpreting Revolutionary Russia: Essays in Honour of James D. White. London, 2006. P. 202–214.

[159] ЦГАИПД СПб 24/2в/1829/92-93. Из воспоминаний, описывающих вызванное разгромом «школы» Покровского смятение, см.: Е. В. Гутнова. На истфаке//Вестник Московского университета (Серия 8 История). 1993. № 6. С. 73.

[160] РГАСПИ 77/3/113/16-17. Подробнее см.: А. М. Дубровский. Историк и власть: историческая наука в СССР и концепции истории феодальной России в контексте политики и идеологии (1930–1950 гг.). Брянск, 2005. С. 223–276; Историю — в школу: создание первых советских учебников. Москва, 2008; Как вернули Соловева и Ключевского. Переворот в исторической науке, устроенный товарищем Сталиным // Родина. 2008. № 6. С. 25–28. А. В. Шестаков, редактор самого успешного учебника того времени №^ в конце десятилетия, что работа его коллектива замедлялась необходимостью одновременно решать вопросы, связанные с трактовкой тех или иных событий, и упорядочивать всю русско-советскую историю в расчете на массового читателя. См.: Архив РАН 638/2/105/25.

[161] David Brandenberger. Who Killed Pokrovskii (the Second Time)? The prelude to the Denunciation of the Father of Soviet Marxist Historiography, January 1936//Revolutionary Russia. 1998. Vol. 11. № 1. P. 67–73; ЦГАИПД СПб 24/2в/1829/92. Другой обвиняемый в троцкизме большевик из старой гвардии, К. Б. Радек, руководил созданием учебника по колониализму, который так и не был издан.

[162] Начало открытой реабилитации русского народа видно в: Речь тов. Сталина на совещании передовых колхозников и колхозниц Таджикистана и Туркменистана//Правда. 1935. 5 декабря. С. 3. Заявление Бухарина по поводу колониализма приводится в статье, провозглашающей русский народ «первым среди равных», эпитет «нация Обломовых» появляется в статье о Ленине. См.: Н. Бухарин. Могущественная федерация//Известия. 1936.2 февраля. С. 1; Бухарин. Наш вождь, наш учитель, наш отец // Известия. 1936. 21 января. С. 2. Жестко раскритикованный в «Правде» в начале февраля, он быстро написал статью с извинением. См.: Об одной гнилой концепции // Правда. 1936.10 февраля. С. 3; А Леонтьев. Ценнейший вклад в сокровищницу марксизма-ленинизма // Правда. 1936. 12 февраля. С. 4; Н. Бухарин. Ответ на вопрос//Известия. 1936. 14 февраля. С. 1. Об использавании образа Обломова Лениным см.: В. И. Ленин. Полное собрание чинений. М., 1958–1970. Т. 43. С. 228; Т. 44, 365, 398; Т. 45. С. 3–4, 13. Общая информация по теме, см.: Roy Medvedev. Nikolai Bukharin: The Last Years, trans. A. D. P. Briggs. New York, 1980. P. 103–106; Л. Дымерская. Демарш против Сталина? (О повести Бруно Ясенского «Нос»)//Новое литературное обозрение. 1998. № 3. С. 144–154.

[163] По мнению многих исследователей, идеология в 1930 годы развивалась по заранее продуманному плану (напр.: Robert C. Tucker. Stalin in Power: The Revolution from Above. New York, 1990; Martin Malta. The Soviet Tragedy: A History of Socialism in Russia, 1917–1991. New York, 1994. Chap. 7). Придерживаясь столь статичного толкования, нельзя учесть зависимость официальной линии в те годы от обстоятельств. Например, партийное руководство вряд ли предвидело провал кампании, пропагандирующей советский патриотизм. Точно так же не кажется неизбежным разгром «школы» Покровского в 1936 году — см. мою статью: Who Killed Pokrovskii? P. 67–73.

[164] Представляется, что замечание, сделанное Ждановым в начале декабря 1936 года, было первым упоминанием теории «меньшего зла», однако М. В. Нечкина приписывает его Сталину в своей работе: К итогам дискуссии о периодизации истории советской исторической науки//История СССР. 1962. № 2. С. 74. Многие придерживаются мнения Нечкиной, напр.: Lowell Tillent. The Great Friendship: Soviet Historians on the Non-Russian Nationalities. Chapel Hill, 1969. P. 45–46 и прим. 19.

[165] РГАСПИ 17/120/359/13-14. Сын Жданова предполагает, что по крайней мере, некоторые из данных объяснений опираются на инструкции Сталина. См.: Ю. А. Жданов. Взгляд в прошлое: Воспоминания. Ростов-на-Дону, 2004. С. 147–148.

[166] РГАСПИ 17/120/359/13-14.

[167] Анализ ситуации впервые приводится в статье: С. В. Бахрушин. К вопросу о крещении Руси//Историк-марксист. 1937. № 2. С. 40–77. Общая информация по теме: А. М. Дубровский. С. В. Бахрушин и его время. М., 1992. С. 87–88. В

[168] РГАСПИ 17/120/359/18-33; 17/120/359/167-184. Обсуждения некоторых вопросов были резюмированы Я. А. Яковлевым и напечатаны без указания имени автора; Постановление жюри правительственной комиссии по конкурсу на лучший учебник для 3 и 4 классов средней школы по истории СССР//Правда. 1937. 22 августа. С. 2. I

[170] Архив РАН 638/2/105/16. В то же самое время, когда Жданов и другие руководители критиковали рукопись Шестакова за схематизм, А. А. Андреев писал на обложке проспекта комсомольского учебника, что следует меньше теоретизировать и активнее оживлять изложение историческими фактами и материалами. См.: ЦХДМО 1/23/1253/1.

[171] Подробнее см.: А. М. Дубровский. Историк и власть: историческая наука в СССР и концепция истории феодальной России в контексте политики и идеологии (1930–1950 г.). Брянск, 2005. С. 269–280. Роль ЭТИХ крупных историков в развитии науки после 1917 года довольно любопытна: они пытались подогнать полученное до революции образование под исторический материализм нового режима. Во времена культурной революции их подвергли травле за немарксистские воззрения, некоторых отправили в ссылку. Тем не менее, когда из-за разгрома «школы» Покровского и партийных чисток позиции нового поколения марксистских историков пошатнулись, они были реабилитированы. Напуганные своим печальным опытом, Тарле, Греков, Бахрушин, Дружинин, Яковлев, Базилевич и др. обнаружили, что их дореволюционное образование оказалось как нельзя более востребованным в период развития руссоцентричного этатистского курса в конце 1930 годов.

[172] РГАСПИ 558/11/1584,1585. Редакторская правка Сталина подробно рассмотрена в: А. М. Дубровский. Еще о вождях и школьном учебнике//Отечественная культура и историческая мысль XVIII–XX ее.: Сборник статей и материалов. Вып. 3. Брянск, 2004. С. 92–104.

[173] РГАСПИ 17/120/359/178; 77/1/847/3-4. Что касается переработки учебника, ср. Главу 1 рукописи начала 1937 года в 558/3/374 с последующим вариантом, датированным июлем 1937 года, в 77/1/854.

[175] Подход Шестакова к проблеме косвенно опирается на Ленина — см.: В. И. Ленин. Памяти Герцена // Сочинения. Т. 15. М., 1937. С. 464–469.

[176] Редактируя рукопись Шестакова, Сталин дал обратный ход принятому в 1920 годы возвеличиванию предводителей крестьянских бунтов, Болотникова, Разина, Булавина, Пугачева и Шамиля, заметив, что их сознание не позволяло им вести настоящую марксистскую революционную деятельность. Наркомпросу пришлось приложить немало усилий, чтобы лшочь учителям адаптироваться к новому курсу. Об изменении интерпретации см. с. 19–20, 45, 55, 64, 73, 93–94, 104 и 134 издания учебника, вышедшего в начале осени 1937 года (РГАСПИ 558/11/1584). Что касается смятения в учительских кругах и реакции Наркомпроса, см.: Архив РАН 638/3/333/47-49,65; С. Любошщ. Анекдотические диалоги//Учительская газета. 1938. 7 февраля. С. 3; А. Фохтп. История СССР и политическое воспитание учащихся //Учительская газета. 1938. 23 марта С. 2.

[177] Большай победа на историческом фронте//Исторический журнал. 1937. № 8. С. 6.; А. К. Краткий курс истории СССР//Большевик. 1937. № 17. С. 95. В. Лосев. Краткий курс истории СССР//Исторический журнал. 1937. № 9. С. 98.

[178] Боевая программа дальнейшего подъема исторической науки // Историк-марксист. 1937. № 3. С.146.

[180] РГВА 9/29с/355/18-20; А. Федоров. О подготовке младших политруков//Пропагандист и агитатор РККА. 1938. № 12. С. 9; Программы экстерната за [sic] Военно-политическое училище в 1939 году//Пропагандист и агитатор РККА. 1939. № 15. С. 40; Литература к XX годовщине Красной АрмииУ/Пропаганда и агитация. 1938. № 3. С. 64; РГВА 9/29с/355/15-17; Как рабочие и крестьяне завоевали власть и построили социалистическое общество. М., 1937.

[181] Konstantin Shteppa. Russian Historians and the Soviet State. New Brunswick, 1962. P. 128–129.

[183] Требования подготовить материалы, отражающие историю нерусских народов, стали звучать громче, но то, насколько медленно производился их сбор, ясно показывает, что в этом проекте не было особой заинтересованности. См.: Боевая программа дальнейшего подъема историческрй науки. С 147; Монографии по истории народов ССР // Литературная газета. 1939. 26 июля. С. 6.

[184] Когда пьеса Толстого «На дыбе» из репертуара Второго Московско Художественного театра 1929–1930 гг. была раскритикована рапповцами, Сталин выступил в ее защиту, подчеркнув политические достоинства произведения. Единственное нарекание Сталина было вызвано тем, что Петр Толстого был недостаточно «героичен». Заявляя, что вмешательство Сталина дало ему правильный исторический взгляд на петровскую эпоху Толстой на протяжении почти целого десятилетия после 1930 года сосредоточился на фигуре Петра, отложив другие планы. См.: Р. Иванов-Разумник. Писательские судьбы. New York, 1951. С. 39–43; А. И. Толстой. Краткая биография (1944)//Полное собрание сочинений. Т. 1. М., 1951. С. 87. Общая информация по теме см.: Дубровский. Историк и власть. С. 137–154; Kevin М. F. Platt. Rehabilitation and Afterimage: Aleksei Tolstoi's Many Returns to Peter the Great // Epic Revisionism: Russian History and Literature as Stalinist Propaganda/eds. Kevin M. F. Platt and David Brandenberger. Madison, 2006. P. 47–68.

[186] Уже работая над первым томом романа-эпопеи о «великом преобразователе» в 1933-м, Толстой заявил в своем выступлении: «Несмотря на различие целей, эпоха Петра и наша эпоха перекликаются именно каким-то буйством сил, взрывами человеческой энергии и волей, направленной на освобождение от иноземной зависимости». См.: Комментарии к роману А. Толстого «Петр Первый»//Полное собрание сочинений. Т. 9, С. 762.

[187] Линда Колли также подчеркивает политическую пользу давно почивших героев в своей книге: Linda Colley. Britons: Forging the Nation, 1707–1837. New Haven, 1992. P. 168–169.