Национал-большевизм: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Введение

Мобилизация, популизм и формирование русского национального самосознания

С середины до конца 1930 годов советское общество стало свидетелем значительного идеологического поворота: угроза войны и необходимость массовой мобилизации явились причиной того, партийная пропаганда и массовая культура обрели резко прагматическую направленность. Как ни парадоксально, русские национальные герои, система соответствующих образов и мифов использовались в течение этого времени для популяризации господствующей марксистско-ленинской идеологии — популистский прием, временами угрожавший затемнить интернационализм и классовое сознание, характерные для советской массовой культуры на протяжении почти двух предшествовавших десятилетий.

В настоящей работе рассматриваются изменения в партийной идеологии во второй половине 1930 годов, а также тот отклик, который этот переворот вызывал среди русскоговорящих граждан Советского Союза в течение почти двадцати лет. Заслуживает исследования характерная для этого периода выборочная реабилитация героев и исторической системы образов царской России, которая шла вразрез со сложившимися традициями; не меньший интерес представляет то, как восприняли идеологический поворот отдельные советские граждане. Используя источники, отражающие проблески общественного мнения, настоящая работа анализирует не только формирование и распространение сталинской идеологии с начала 1930-х и до середины 1950 годов, но и ее восприятие на уровне массового сознания.

Долгое время оставаясь источником разногласий, идеологические повороты 1930 годов описывались их современниками, Львом Троцким и Н. В. Тимашевым, в таких терминах как «преданная революция», «Термидор» и «Великое Отступление». Спустя годы исследователи вновь и вновь возвращались к вопросу об использовании сталинским режимом руссоцентричных героев, лозунгов и призывов. Вслед за Тимашевым некоторые ученые связывали этот феномен с националистическими симпатиями партийных руководителей[1], с ослаблением перспектив мировой революции[2] и ревизией марксистских принципов сталинской элитой[3]. Для других произошедшая трансформация связывалась с нарастанием угрозы, исходящей из внешнего мира (главным образом, с приходом Гитлера к власти в 1933 году)[4], появлением внутреннего этатизма[5], триумфом административного прагматизма над революционным утопизмом[6] и эволюцией советской национальной политики[7]. Некоторые утверждают, что данный феномен достиг полного развития только в 1940 годы в связи с тяжелым положением, вызванным войной[8]. И часть теоретиков вообще не склонна рассматривать происходившие перемены как симптомы более значительной идеологической динамики[9].

Большинство расхождений обусловлено тем, что очень сложно выявить происхождение руссоцентричной риторики и системы образов в середине 1930 годов. Истоки руссоцентризма в сталинской массовой культуре трудноразличимы из-за одновременных пропагандистских кампаний, ратующих за «советский патриотизм» и «дружбу народов»[10]. Кроме того, отсутствие целого ряда принципиально важных архивных фондов усложняют исследование скрытого от посторонних глаз механизма принятия политических решений[11]. Тем не менее, существуют источники, способные пролить свет на развитие идеологии между 1931 и 1956 годами. Главный тезис настоящего исследования состоит в следующем: в течение 1930 годов партийное руководство было настолько озабочено государственным строительством[12], массовой мобилизацией и обретением легитимности, что прибегало к руссоцентризму как к популистской идеологии. Другими словами, для партийной верхушки 1930 годов на передний план вышел своего рода прагматизм; стало ясно, что утопичный пролетарский интернационализм, определявший советскую идеологию в течение первых пятнадцати лет, на самом деле практически свел на нет все попытки мобилизовать общество на индустриализацию и войну. В поисках более сильной вдохновляющей идеи Сталин и узкий круг его приближенных в итоге остановились на руссоцентричной форме этатизма как на самом действенном способе поддержать государственное строительство и достичь массовой лояльности режиму.

Однако данный национал-большевистский курс был не просто способом мобилизовать русскоговорящее общество на индустриализацию и войну, — он обозначил собой преображение советской идеологии: молчаливое признание превосходства популистских и даже националистических идей над пропагандой, построенной вокруг принципов утопического идеализма. Прагматичное, если не сказать совершенно циничное, использование сталинской партийной верхушкой русских национальных героев, мифов и системы образов для популяризации господствующего марксистско-ленинского курса явилось сигналом символического отказа от прежней революционной традиции в пользу стратегии, рассчитанной на мобилизацию массовой поддержки непопулярного режима любыми средствами. И последнее, — и самое интересное — этот идеологический переворот должен рассматриваться как катализатор формирования массового национального самосознания в русскоговорящем обществе с конца 1930-х до начала 1950 годов — наиболее жестоких и трудных лет советского периода.

Основой для настоящего исследования послужили продуктивные идеи таких выдающихся теоретиков, как Б. Андерсон, Э. Геллнер, Э. Хобсбаум и М. Хрох[13]. По их мнению, печать и народное образование играют ключевую роль в распространении национального самосознания от социальных элит к простым людям во всем обществе в целом.

Рассматривая подобное «национальное пробуждение» в большинстве стран Европы в течение второй половины XIX столетия, Андерсон определяет процесс формирования нации как процесс, при котором огромное разобщенное скопление индивидуумов, зачастую не объединенных ничем, кроме общего языка, побуждается к «воображению» себя национальным сообществом. Р. Брубейкер, Дж. Брейли, П. Брасс и другие подчеркивают роль корыстных политических дельцов и государства в этом процессе[14]. Важно отметить, однако, что из-за сложного ряда причин, национальное самосознание в русскоговорящем обществе оставалась в зачаточном состоянии и была полна внутренних противоречий значительно дольше, чем в других европейских обществах, приняв современную, систематическую форму только в сталинскую эру, много лет спустя после падения старого строя. В настоящей монографии обсуждаются обстоятельства, сопутствовавшие позднему развитию русского национального самосознания, а также последствия его формирования в одном из наиболее авторитарных обществ XX века.

Немногие проблемы породили за последние годы такое разнообразие в научных подходах, как проблемы национализма и формирования национальной идентичности. Однако, несмотря на абстрактный интерес к роли, которую сыграли политические деятели, средства печати, всеобщее народное образование и массовая культура в формировании национального самосознания, подробному изучению этого процесса на эмпирическом уровне с рассмотрением не только формирования и распространения национальной идеологии, но и ее массового восприятия посвящены, как ни удивительно, лишь немногие работы[15]. Сосредоточившись исключительно на теории, национальных элитах или газетах, большинство ученых пренебрегли ролью простого народа в этом процессе. Это вызывает сожаление, потому что автоматическое соединение формирования и распространения идеологии с ее восприятием кажется опрометчивым — в конце концов, публика редко воспринимает идеологические заявления в чистом виде. Пытаясь избежать методологической пристрастности истории «взгляда сверху вниз», данное исследование берет на вооружение разнонаправленный подход к проблеме идеологии и массовой мобилизации для учета отличительных особенностей формирования национальной идентичности на массовом уровне.

Глава 1 начинается с исследования русскоговорящего общества начала XX века — времени, когда во многих европейских странах наблюдалось ускорение социальной динамики, обычно способствующей мобилизации масс и формированию национального самосознания (распространение грамотности и массовой печати). Однако, несмотря на то что в течение этого периода всеобщее народное образование и массовая культура уже стали частью повседневной жизни в таких странах, как Франция, ряд факторов не давал русскоговорящему обществу воспользоваться благами этих базовых общественных учреждений до начала 1930 годов.

В главах 2–6 рассматриваются вопросы формирования массового национального самосознания в Советском Союзе на протяжении десятилетия, предшествовавшего Великой Отечественной войне. Сначала исследуется развитие стратегии партийного руководства, направленной на социальную мобилизацию и внедрение чувства патриотизма в массы. Отдельные главы посвящаются анализу различных сторон этого процесса: формированию идеологии внутри партийной верхушки; ее распространению через всеобщее народное образование, партийные кружки политграмоты и официальную массовую культуру, а также ее восприятию обществом в целом. Будучи эмпирическим по своему замыслу, данный подход уделяет особое внимание сложностям, с которыми связано формулирование группового самосознания, трудностям его перехода на массовый уровень и особенностям его восприятия на массовом уровне. Формирование массового национального самосознания является долгим процессом, требующим постоянного внимания и последовательности; в главах 7-10 прослеживается его динамика в военные годы, в главах 11–15 — до середины 1950 годов. При рассмотрении каждого периода отдельные главы обращаются к формированию идеологии, ее распространению и восприятию, подробно описывая строго контролируемый процесс, в котором массовая агитация в общеобразовательных школах и партийных кружках была усилена широким вниманием к аналогичным темам во всей официальной советской массовой культуре (литературе, печати, кино, театре, музеях и т. д.). Оставаясь долгое время превратно истолкованным, использование сталинским партийным руководством русских национальных героев, мифов, иконографии было в высшей степени прагматичным шагом, направленным на наращивание глубоко скрытых аспектов марксизма-ленинизма популистской риторикой, разработанной для поддержания легитимности советского государства и насаждения чувства лояльности к СССР во всем обществе. В книге приводятся доказательства того, что в эти годы главная цель Сталина и его приближенных заключалась не столько в продвижении этнических интересов русских, сколько в воспитании максимально понятного, популистского чувства советского самосознания через эффективное использование руссоцентричной риторики.

Хотя этот процесс проходил на массовом уровне и был в итоге достаточно хорошо продуман, его результаты, тем не менее, были ограничены в связи с низким уровнем образованности общества. Другими словами, настоящее исследование показывает, что своеобразное восприятие официальной линии русскоговорящим обществом в течение приблизительно двадцати лет привела к едва ли ожидаемому партийной верхушкой результату — образованию все в большей степени последовательного и ясного русского национального самосознания на массовом уровне. Хотя официальная линия пыталась продвигать марксизм-ленинизм, пролетарский интернационализм и советский патриотизм посредством языка руссоцентричной системы образов и иконографии, многие философские аспекты этой пропаганды просто-напросто не нашли отклика у тех, кому они были адресованы. Ирония состоит в том, что зарождающийся в сталинскую эпоху общественный менталитет принял форму, качественно более «русскую», нежели «советскую» (по крайней мере, в классическом марксистском значении слова), и это нечаянное следствие партийного популизма с тех пор отразилось на всех бывших территориях СССР.

Как становится ясно из приведенных ранее соображений, данное исследование отводит государству и политическим деятелям более значительную, по сравнению с подходом Андерсона и Хроха, роль в формировании национальной идентичности на массовом уровне, поскольку зачастую именно в руках этих деятелей сосредоточены средства проведения в жизнь последовательного национального курса через массовою культуру и народное образование во всем обществе в целом. Данное исследование также показывает, что популяризация этнически унифицированных героев, мифов, символов и системы образов не обязательно должна быть ярко выражено националистической по своему характеру, для того чтобы ускорилось формирование соответствующего национального сообщества. В основу данной работы положено эмпирическое исследование, которое необходимо для детального понимания того, каким образом у русскоговорящего населения СССР сформировалось национальное самосознание. Кроме того, здесь объяснены не только причины столь позднего формирования идентичности (в середине двадцатого века), но и то, почему оно произошло и было принято в обществе, которому прививались идеи утопических социальных идентичностей, основанных на классовом сознании и пролетарском интернационализме.

Для разъяснения различных аспектов последующего обсуждения необходимо дать определения некоторым терминам. В настоящем исследовании за аксиому принимается то, что национальное самосознание является главным образом результатом членства в обособленном сообществе («народе»), которое определяет себя как степенью чужеродности других сообществ, так и своей собственной этнической самобытностью. Это чувство самобытности, сообщающееся со статусом нации, зачастую наделяет членов сообщества чувством принадлежности к «высшей» или «элитной» группе[16]. Историческая, географическая, культурная и лингвистическая исключительность играет важную роль в образовании этого чувства принадлежности, которое, как правило, вытесняет другие формы идентификации, в основе которых лежат расовые, классовые, гендерные, религиозные или экономические категории[17].

В свете разнообразия научных взглядов, касающихся вопроса национальной идентичности, правильным было бы дать некоторые пояснения. Ученые редко сходятся в том, какие факторы играют решающую роль в формировании национального самосознания, — расовая, этническая принадлежность, язык, культура, религиозные убеждения или географические границы — каждый находит своих сторонников и скептиков. Единственным пунктом, как правило, не вызывающим разногласий, является важность истории в определении национальной идентичности[18]. Регулярность, с которой исторические события изобретаются, скрываются, подвергаются новым толкованиям и искажаются, свидетельствует о главенствующей роли прошлого в концептуализации нацией настоящего. Перефразируя Э. Ренана, можно сказать так: неправильное понимание истории — составная часть национального самосознания[19]. Настоящее исследование рассматривает исторический нарратив — миф об общих национальных истоках с его пантеоном героев — как ключ к формированию ясно выраженного чувства национальной идентичности[20].

Поскольку настоящая работа посвящена массовым национальным идентичности и сознанию, она сосредоточивается на последовательных и самосогласованных взглядах и отношениях — на убеждениях, которых придерживаются члены всех социальных слоев данного общества. На последующих страницах особое внимание уделяется национальным элитам. Тем не менее, нами были предприняты попытки расширить рамки исследования и рассмотреть взгляды и убеждения не только интеллигенции и партийного руководства, но и всего общества[21]. Таким образом, данное исследование является по сути своей анализом истоков массового русского национального самосознания — присущего огромному количеству людей чувства особого значения, внушаемого сознанием связи с общей территорией, государством, обществом, историческим опытом.

Для понимания последующих рассуждений принципиально важно различие между руссоцентризмом и русским национализмом. Первый — это выражение этнической гордости и происходит из сильного, ясно выраженного русского национального самосознания, в то время как последний, согласно определению Геллнера, является намного более политизированным понятием, связанным с групповыми стремлениями к политическому суверенитету и самоуправлению в соответствии с национальными приоритетами[22]. Хотя в настоящем исследовании много места уделено рассмотрению различных форм выражения русской национальной гордости с конца 1930-х до середины 1950 годов, «национализм» как таковой редко находит место в изложении. В конце концов, партийное руководство никогда не поддерживало идею русского самоопределения или сепаратизма и решительно подавляло всех ее сторонников, осознанно проводя черту между положительным явлением формирования национальной идентичности и вредоносностью созревших националистических претензий[23].

Курс, проводимый сталинской партийной верхушкой и обозначенный М. Н. Рютиным как «национал-большевизм», облачал марксистско-ленинское мировоззрение в руссоцентричную, этатистскую риторику. Национал-большевизм в этом смысле описывает специфическую форму марксистско-ленинского этатизма, вобравшую в себя следование коммунистическим идеалам и более прагматичные, государственнические, великодержавные традиции. Поскольку великодержавность стремилась стать доминирующим компонентом, идеологии, роль марксизма-ленинизма и пролетарского интернационализма часто ограничивалась лишь уровнем риторики[24].

Такие термины, как патриотизм и популизм, также требуют разъяснения. Первый, в значении лояльности и преданности чьей-либо родине, является вдохновляющей идеей, центральной для большинства попыток государств мобилизовать массы. Популизм — это жанр политической кампании, который также часто используется во время мобилизации масс. Это стиль пропаганды, используемой на массовом уровне; он, как правило, апеллирует к наименьшему общему знаменателю общества. Лозунги отличаются упрощенным содержанием и носят эмоциональный, иногда провокационный характер; их цель — сыграть на чувствах, а не на разуме. Среди синонимов этого термина слова с более ярко выраженными шовинистическими коннотациями — нативизм или «квасной патриотизм».

И последнее. Как уже ясно из предшествующих рассуждений, группе людей, называемой «партийная верхушка» или «партийное руководство», в настоящем исследовании уделено большое внимание. Эти словосочетания означают людей, ответственных за принятие решений в советской системе, и вместе с тем пытающихся превзойти более традиционную номенклатуру. Несмотря на то что в последних работах Сталин представлен правителем, сосредоточившим в рассматриваемый нами период в своих руках огромную власть, приписывать ему каждое решение, принятое во время его нахождения у власти, было бы редукционизмом. Такая парадигма «марионетка-кукловод» не только мифологизирует способности Сталина (воспроизводит миф печально известного культа его личности в историческом анализе), но и делает менее заметной решающую роль, которую играли высокопоставленные члены партии, вроде А. А. Жданова, А. С. Щербакова, Г. Ф. Александрова. Однако, признавая необходимость расширения поля исследования за пределы сталинского секретариата, было бы ошибочным предполагать, что власть была диффузно распределена, как это подразумевается в понятии «партия» или даже «ЦК партии». Словосочетания «партийная верхушка» и «партийное руководство» используются на страницах настоящей книги для обозначения небольшой привилегированной группы членов партии из окружения Сталина, обладавших властью в советском обществе с начала 1930-х до середины 1950 годов.

Давно известно, что в сталинское время партийное руководство время от времени присваивало систему образов и символы старого строя. В настоящем исследовании разрешается давнишняя полемика о природе и значении заигрывания с русским национальным прошлым (в особенности, использование героев царизма, его мифов и иконографии) и при этом доказывается, что подобная практика во второй половине 1930 годов привела ни больше, ни меньше как к идеологическому повороту. Крайне прагматичный и беззастенчиво популистский, этот идеологический сдвиг произвел на русско-советское общество трансформирующий эффект, остававшийся в значительной степени незамеченным учеными до сегодняшнего дня.

Истоки этого переворота можно проследить до конца первого десятилетия советской власти. Разочарованные провалом ранних пропагандистских кампаний, с конца 1920-х до начала 1930 годов Сталин и его приближенные начали поиски новых способов поддержки легитимности большевистского правления. Эти поиски осложнялись необходимостью мобилизовать массовую поддержку общества, которое на поверку оказалось слишком плохо образованно, чтобы вдохновиться марксизмом-ленинизмом в чистом виде. Отмежевываясь от строгого использования идеалистических и утопических лозунгов, Сталин и его соратники постепенно перекроили себя под государственников и начали выборочно реабилитировать известные личности и общепризнанные символы из русского национального прошлого. Ранние марксистские лозунги были интегрированы в реконцептуализированную историю СССР, делавшую значительный акцент на русских аспектах советского прошлого. В то же самое время главный нарратив был упрощен и популяризирован, чтобы максимально увеличить его привлекательность даже для самых малообразованных граждан СССР. К 1937 году партийная идеология обрела направление, которую мы обозначаем как национал-большевизм.

Более последовательный и четко сформулированный, чем это представлялось ранее, новый катехизис играл основополагающую роль в государственных школах и партийных образовательных учреждениях на протяжении почти двадцати лет. Учебники, изданные в 1937 году, заменили все конкурирующие учебные материалы и распространили историографическую ортодоксию на почти тысячу лет русско-советской истории. Будучи обязательными учебными пособиями для всех возрастов, новые тексты также определяли описание исторических событий и личностей в работах А. Н. Толстого, С. М. Эйзенштейна и большого числа других великих имен этого времени в различных областях, от беллетристики и поэзии до театра и кино. Масштаб учебной программы и сопутствующей ей агитационной кампании, проявляющийся в непрерывном участии в ней ведущих чиновников, в размерах тиражей учебников и широте их влияния на массовую культуру, — все указывает на то, что новый национал-большевистский нарратив должен рассматриваться как один из великих проектов сталинской эпохи.

Ирония заключается в том, что, несмотря на свою монолитность, национал-большевизм не вполне преуспел в передаче своей главной идеи всему обществу в целом. Запланированная для продвижения государственной легитимности и массового чувства советского патриотизма пропаганда стимулировала и другие виды чувств и эмоций на массовом уровне. Это утверждение не должно удивить читателей: публика редко усваивает то, что ей говорят, целиком, без некоторой степени упрощения, эссенциализации или искажения. В рассматриваемом нами случае, несмотря на сознательные усилия партийных руководителей уравновесить популистский руссоцентричный этатизм с марксизмом-ленинизмом и пролетарским интернационализмом, население в большинстве своем, как правило, не смогло понять более философичные «социалистические» аспекты проводимого курса в чистом виде. Слишком сложные и абстрактные, чтобы занять воображение широких масс и сыграть созидательную роль в формировании исторического менталитета общества, эти элементы отступили перед более знакомыми аспектами нового партийного нарратива, в особенности, перед русской национальной системой образов, героев, мифов и притч. Другими словами, хотя Сталин и его окружение в период между 1931 по 1956 годами намеревались продвигать лишь патриотическое чувство лояльности партии и государству, их подход к массовой мобилизации нечаянно способствовал ни больше, ни меньше как формированию русского национального самосознания в советском обществе. Поскольку это новое чувство идентичности оказалось долговечным и пережило развал самого СССР в 1991 году, понимание и оценка сложного наследия сталинской эпохи будет необходимым не только тем, кто изучает прошлое, но и тем, кого волнует настоящее и будущее русскоговорящего общества.

ГЛАВА 1

Слабое национальное самосознание: общество в царское и ранннесоветское время

В исследованиях, посвященных России в царские времена традиционно уделяется большое внимание идеологии «официальной народности» при Николае I, нашедшей свою каноническую формулировку в триаде «православие, самодержавие, народность», и дебатам славянофилов и западников в середине XIX века. Важно помнить, однако, что подобные ясно выраженные представления о групповой идентичности в то время мало занимали российское общество в целом, если не считать нетитулованное мелкопоместное дворянство и небогатую городскую интеллигенцию. Будучи малообразованной, или вообще не получившей никакого образования, большая часть русскоговорящего населения империи с трудом могла представить себе большее политическое сообщество, чем то, что определялось их местными экономическими, культурными и родственными связями. Процесс, превративший, согласно Ю. Веберу крестьян во французов в XIX веке, едва набирал обороты на русскоговорящих территориях Восточной Европы на рубеже XX века[25].

Тридцать лет спустя ситуация практически не изменилась, несмотря на три революции, две войны и продолжительной период междоусобной борьбы. В этой главе исследуется парадоксальное отсутствие ясного, последовательного чувства массовой идентичности как в последние годы империи, так и в течение первого десятилетия советского строя. Стоит особенно отметить поразительное сходство провальных попыток царского режима мобилизовать население в 1914–1917 годы и неспособности партийной верхушки сделать то же самое через десять лет, когда в 1927 году возникла новая угроза войны. Подобные выводы, возможно, не применимы к более образованным слоям русскоговорящего общества, независимо от строя государственного управления, царского или большевистского. Но оба режима нуждались именно в массовой поддержке, и их усилия объединить массы в течение первых десятилетий XX в. проходят длинный путь к закладыванию основ русского общества по обе стороны революционного рубежа.

В недавно вышедшей книге, посвященной общественному мнению в раннесоветский период, говорится, что русская национальная идентичность еще до середины 1930 годов, как ни удивительно, имела аморфный характер. Отмечая, что «русскость» чаще всего определялась в имплицитной оппозиции к другим группам, например, к евреям и армянам, и обычно не выражалась более непосредственно, автор исследования приходит к выводу, что едва ли можно понять, что означала русскость для простых рабочих и крестьян[26].

Чем объясняется подобное отсутствие ясно выраженного чувства национальной идентичности? В сущности, у русских еще до середины 1930 годов не было чувства общего наследия и осведомленности о славной истории с пантеоном полумифических героев-патриотов[27]. По утверждению Б. Андерсона, именно такие притязания на древнейшее происхождение, поддерживаемые печатными средствами массовой информации и всеобщим образованием, мобилизовали «новые воображаемые сообщества», оформившиеся в Европе в XIX и начале XX вв. Повествование о правящих династиях, эпических сражениях, героических подвигах на поле боя были ключевыми для этих новых национальных историй, так как это была «эпоха, когда еще сама “история” воспринималась многими в терминах “великих событий” и “великих вождей”». Зачастую весьма хитроумные (например, английские историки величали Вильгельма Завоевателя национальным героем, хотя он не знал ни слова по-английски), эти нарративы, их создание и популяризация были ключевым аспектами консолидации национальных сообществ по всей Европе[28]. В России пренебрежение такой популистской политикой со стороны царского режима (в особенности, пренебрежение печатными средствами массовой информации и народным образованием) препятствовало возникновению столь же последовательного и ясного национального самосознания на массовом уровне[29].

[1] Nicholas Timasheff. The Great Retreat: The Growth and Decline of Communism in Russia. New York, 1947. Chap. 7; Frederick C. Barghoorn. Soviet Russian Nationalism. New York, 1956. P. 28–34, 148–152, 233–237, 260; Barghoorn. Four Faces of Soviet Russian Ethnocentrisn V/Ethnic Russia in the USSR: The Dilemma of Dominance/Ed. Edward Allworth. New York, 1980. P. 57; Barghoorn. Russian Nationalism and Soviet Politics: Official and Unofficial Perspectives//The Last Empire: Nationality and the Soviet Future/Ed. Robert Conquest. Stanford, 1986. P. 35; Ivan Dzyuba. Internationalism or Russification: — A Study of the Soviet Nationalities Problem. Ed. M. Davies. London, 1968. P. 65; Hans Kohn. Soviet Communism and Nationalism: Three Stages of a Historical Development//Soviet Nationality Problems/Ed. Edward Allworth. New York, 1971. P. 57; E. Анисимов. Стереотипы имперского мышления//Историки отвечают на вопросы. М., 1990. № 1. С. 76–82; Zvi Gitelman. Development and Ethnicity in the Soviet Union //The Post Soviet Nationalities: Perspectives on the Demise of the USSR/Ed. Alexander J. Motyl. New York, 1992. P. 223; Г. Костырченко. В плену у красного фараона: Политические преследования евреев в СССР в последнее сталинское десятилетие. М., 1994. С. 7; Stephen Blank. The Sorcerer as Apprentice: Stalin as Commissar of Nationalities, 1917–1924. London, 1994. P. 211–225.

[2] Klaus Mehnert Weltrevolution durch Weltgeschichte: Die Geschichtslehre des Stalinismus. Kitzingen-Main, 1950. S. 11, 72–73.

[3] Roman Szporluk. History and Russian Ethnocentrisn //Ethnic Russia in the USSR: The Dilemma of Dominance/Ed. Edward Allworth. New York, 1980. P. 44–45; Szporluk. Communism and Nationalism: Karl Marx versus Friedrich List New York, 1988. P. 219–220; Dmitry V. Pospelovsky. Ethnocentrism, Ethnic Tensions, and Marxism/Leninism//Etlmic Russia in the USSR: The Dilemma of Dominance/Ed. Edward Allworth. New York, 1980. P. 127; YuriY. Glazov. Stalin's Legacy: Populism in Literature//The Search for Self-Definition in Russian Literature/Ed. Ewa Thompson. Houston, 1991. P. 93–99; Robert J. Kaiser. The Geography of Nationalism in Russia and the USSR. Princeton, 1994. P. 144; E. A. Rees. Stalin and Russian NationalisnV/Russian Nationalism Past and Present/Ed. G. Hosking and R. Service. New York, 1998. P. 77, 97,101–103.

[4] Mehnert. Weltrevolution durch Weltgeschichte. P. 12–14; П. К. Урбан. Смена тенденции в советской историографии. Munich, 1959. С. 9–11; John В. Dunlop. The Faces of Contemporary Russian Nationalism. Princeton, 1983. P. 10–12; С. В. Константинов. Дореволюционная история России в идеологии ВКП(б) 30-х гг. //Историческая наука России в XX в. М., 1997. С. 226–227; Ronald Grigor Suny. Stalin and His Stalinism: Power and Authority in the Soviet Union //Sfalinism and Nazism: Dictatorships in Comparison/Ed. Ian Kershaw and Moshe Lewin. Cambridge, Eng., 1997. P. 39; Sum/. The Soviet Experiment: Russia, the USSR, and the Successor States. Oxford, 1998, p 252–253; Jeffrey Broofcs.“Thank You, Comrade Stalin”: Soviet Public Culture from Revolution to Cold War. Princeton, 1999. P. 76; Dominic lieven. Empire The Russian Empire and Its Rivals. London, 2000. P. 305.

[5] С. E. Black. History and Politics in the Soviet Union //Rewriting Russian History: Soviet Interpretations of Russia 's Past. New York, 1956. P. 24–25; К. К Shteppa. Soviet Historians and the Soviet State. New Brunswick, NJ, 1962. P. 124, 134–135; Marc Slonim. Soviet Russian Literature: Writers and Problems, 1917–1977//2d ed. New York, 1977. P. 268; M. Агурский. Идеология национал-большевизма. Paris, 1980. С. 140–142; Agursky. The Prospects for National Bolshevism//The Last Empire: Nationality and the Soviet Future/Ed. Robert Conquest. Stanford, 1986. P. 90; Moshe Lewin. The Making of the Soviet System: Essays in the Social History of Inter-War Russia. London, 1985. P. 272–279; M. Heller and A. Nekrich. Utopia in Power: The History of the Soviet Union from 1917 to the Present, trans. Phyllis Carlos. New York, 1986. P, 269; Hugh Seton Watson. Russian Nationalism in Historical Perspective//The Last Empire: Nationality and the Soviet Future/Ed. Robert Conquest Stanford, 1986. P. 25–28; Alain Besancon. Nationalism and Bolshevism in tie USSR //Ihe Last Empire: Nationality and the Soviet Future/Ed. Robert Conquest Stanford, 1986. P. 4; Gerhard Simon. Nationalismus und Nationalitatenpolitik in der Sowjetunion: Von der totalitaren Diktatur zur nachstalinschen Gesellschaft Baden-Baden, 1986. S. 172–173, Robert C. Tucker. Stalin in Power: The Revolution from Above, 1928–1941. New York, 1990. P. 50–58,319–328, 479–486; В. Б. Кобрин. Под прессом идеологии//Вестник АН СССР. 1990. № 12. С. 36–37; Stephen Velychenko. Shaping Identity in Eastern Europe and Russia: Soviet-Russian and Polish Accounts of Ukrainian History. New York, 1993. P. 22; Kaiser. The Geography of Nationalism. P. 145; Костырченко. В плену красного фараона. С. 7–8; Suny. Stalin and His Stalinism. P. 39; Maureen Perrie. Nationalism and History: The Cult of Ivan the Terrible in Stalin's Russia //Russian Nationalism Past and Present/Ed. G. Hosking and R. Service. New York, 1998. P. 107–128; Тимо Вихавайнен. Национальная политика ВКП(б)/КПСС в 1920-е-1950-е годы и судьбы карельской и финской национальностей // В семье единой: Национальная политика партии большевиков и ее осуществление на Северо-Западе России в 1920-1950-е годы. Петрозаводск, 1998. С. 15–41.

[6] Roman Szporluk. Nationalities and the Russian Problem in the USSR: An Historical Outline//Journal of International Affairs. 1973. Vol. 27. № 1. P. 30–31; Dunlop. The Faces of Contemporary Russian Nationalism. P. 10–12; George O. Liber. Soviet Nationality Policy, Urban Growth, and Identity Change in the Ukrainian SSR, 1923–1934. Cambridge, Eng., 1992. P, 51–52, 158–159, 178–179; Yuri Slezkine. The USSR as a Communal Apartment, or, How a Socialist'State Promoted Ethnic Particularisn //Slavic Review. 1994. Vol.53, № 2. P. 415–452; Mark von Hagen. Stalinism and the Politics of Post-Soviet History//Stalinism and Nazism: Dictatorships in Comparison/Ed. Ian Kershaw and Moshe Lewin. Cambridge, Eng., 1997. P. 305; Suny. Soviet Experiment. P. 289–290; Г. Бордюгов, В. Бахарев. Национальная историческая мысль в условиях советского времени//Национальные истории в советском и послесоветском государствах. М, 1999. С. 21–73, особенно с 39; Andreas Kappeler. The Russian Empire: A Multiethnic History, trans. Alfred Clayton. London, 2001. P. 378–382; Lieven. Empire. P. 292, 305–307; Geoffrey Hosking. Russia and the Russians. Cambridge, Mass., 2001. P. 432–433.

[7] Slezkine. The USSR as a Communal Apartment. P. 415–452; Ttmo ifthavainen. Nationalism and Internationalism: How Did the Bolsheviks Cope with National Sentiments//The Fall of an Empire, the Birth of a Nation; National Identities in Russia/Ed. Chris Chulos and Timo Piirainen. Aldershot, Eng., 2000. P. 75–97; Terry Martin. Modernization or Neo-Traditionalism? Ascribed Nationality and Soviet Primordialism//Stalinism: New Directions/Ed. Sheila Fitzpatrick. New York, 2000. P. 348–367; Martin, The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism In the Soviet Union, 1923–1939. Ithaca, 2001. См. особенно chap. 11.

[8] Harold Swayze. Political Control of Uterature in the USSR, 1946–1959. Cambridge, Mass., 1962. P. 28; Lowell TilletL The Great Friendship: Soviet Historians on the Non-Russian Nationalities. Chapel Hill, 1969. P. 49–61; Christel Lane. The Rites of Rulers: Ritual in Industrial Society — the Soviet Case. Cambridge, Eng., 1981. P. 181; Alexander Werth. Russia at War, 1941–1945. New York, 1984. P. 120, 249–250; Vera S. Dunham. In Stalin's Time: Middleclass Values in Soviet Fiction. Durham, 1990. P. 12, 17, 41, 66; Stephen K. Carter. Russian Nationalism: Yesterday, Today, Tomorrow. New York, 1990. P. 51; John Barber and Mark Harrison. The Soviet Home Front, 1941–1945: A Social and Economic History of the USSR in World War II. London, 1991. P. 69; Г. Д. Бурдей. Историк и война, 1941–1945. Саратов, 1991. С. 47–48, 147, 209; Nina Tumarkin. The living and the Dead: The Rise and Fall of the Cult of World War II in Russia. New York, 1994. P. 63; Г. А. Бордюгов. Большевики и национальная хоругвь//Родина. 1995. № 5. С. 74; Victoria Е. BonnelL Iconography of Power Soviet Political Posters under Lenin and Stalin. Berkeley, 1997. P. 255–257; E. Ю. Зубкова. Мир мнений советского человека, 1945–1948: По материалам ЦКВКП(б)//Отечественная история. 1998. № 3. С. 34; Kees Boterbloem. Life and Death under Stalin: Kalinin Province, 1945–1953. Montreal, 1999. P. 257.

[9] Согласно С. Коткину, развитие русских национальных чувств является частью более серьезного сдвига «от дела строительства социализма к защите социализма». См.: Stephen Kodan. Magnetic Mountain: Stalinism as a Civilization. Berkeley, 1995. P. 357, 229–230. M. Малия и А Валицкий также считают эти перемены не более чем компонентами идеологической динамики, связанной с советским социализмом и тоталитаризмом соответственно. См.: Martin Мака. The Soviet Tragedy: A History of Socialism in Russia, 1917–1991. New York, 1995. Chap. 7. См. особенно P. 235–236; Andrzej Walicki. Marxism and the Leap to the Kingdom of Freedom: The Rise and Fall of the Communist Utopia. Stanford, 1995. Chap. 5. См. особенно P. 444–447. С. Диксон категорически отрицает существование кампании по руссоцентричной мобилизации в своей статье: Simon Dixon. The Past in the Present: Contemporary Russian Nationalism in Historical Perspective/Russian Nationalism Past and Present/Ed. G. Hosking and R. Service. New York. 1998 P. 158.

[10] О таких одновременных нарративах см.: Simon. Nationalism's und Nationalitatenpolitik; Martin. The Affirmative Action Empire. Chap. П. См. особенно S. 451–457.

[11] Так, например, до наших дней сохранилась лишь часть документов, разработанных различными ответственными за пропаганду управлениями ЦК (Культпроп, Агитпроп) и их главными деятелями (А. И. Стецкин, Б. М. Волин) в 1930 годы. Подробнее см. путеводитель РГАСПИ копией 125 фонда 17.

[12] Под «государственным строительством» государственники-адепты этатистской идеологии — понимали не только территориальное расширение, но и внутреннее упорядочивание, т. е. процессы, обслуживаемые государственническими формами патриотизма.

[13] Benedict Anderson. Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism, rev. ed. New York, 1991; Ernest Geltoer. Nations and Nationalism. Ithaca, 1983; Eric Hobsbawm. Nations and Nationalism since 1780: Programme, Myth, Reality. New York, 1990; Miroslav Hroeh. Social Preconditions of the National Revival in Europe. Cambridge, Eng., 1985.

[14] Anderson. Imagined Communities. P. 20–24, 46–49, 55–62, 97; Git Stokes. Cognition and the Function of Nationalism//Journal of Interdisciplinary History. 1974. Vol. 4. № 4. P. 536–542; Geltoer. Nations and Nationalism P. 19–38, 48–49; Rogers Brubaker. Nationalism Reframed: Nationhood and the National Question in the New Europe. Cambridge, Eng., 1996. P. 46–47,56, 115–116, и др.; John Breuilly. Nationalism and the State, 2d ed. Chicago, 1993; Paid Brass. Ethnicity and Nationalism. London, 1991. Chap. 2.

[15] См.: Michel de Certeau. The Practice of Everyday Life, trans. Steven F. Randall. Berkeley, 1984. P. xii— xiii и chap. 3; Stefan Tanak History — Consuming Pasts//Journal of Narrative and Life History. 1994. Vol 4. № 4. P. 257–275.

[16] Liah Greenfeld. Nationalism: Five Roads to Modernity. Cambridge, Mass., 1992. P. 7.

[17] Anderson. Imagined Communities. P. 7. Конечно, это не означает, что самосознание отдельного индивидуума определяется одним единственным фактором; национальностью, классом или чем-либо еще. Современные исследователи рассматривают самосознание или идентичность («я») как изменчивую и разбитую на составляющие совокупность непостоянных факторов. В настоящей книге рассматривается лишь один из аспектов «я» — национальное самосознание — в сталинском обществе среди русскоязычных в период 1931–1956 годов.

[18] Ronald Grigor Suny. History//Encyclopedia of Nationalism/Ed. Alexander J. Motyl. Burlington, Mass., 2001. Vol. 1. P. 335–358.

[19] Ernest Renan. Qu'est-ce qu'une nation? Paris, 1882. P. 7–8.

[20] См. например: Anthony D. Smith. The Ethnic Origins of Nations. Oxford, 1986. P. 213. В настоящей работе проводится различие между злементарной осведомленностью о членстве в языковом сообществе и более ярко выраженным чувством группового самосознания. Последнее зачастую оценивается по способности членов группы предъявить друг другу требования к этническим отличительным признакам, которые основываются на мифах, легендах и других культурных характеристиках.

[21] Массовые представления об истории временами важнее серьезных научных толкований прошлого. Ссылаясь на элементарное понимание истории обывателем, К. Беккер утверждает, что подобные упрощенные и идеалистические предположения влияют на принятие решений массами, особенно во время войны. См.: Carl Becker. What Are Historical Facts? / /Detachment and the Writing of History: Essays of Carl L Becker/Ed. PhilL. Snyder. Ithaca, 1958. P. 61–62.

[22] «Национализм — это прежде всего политический принцип, суть которого состоит в том, что политическая и национальная единицы должны совпадать». См.: Gellner. Nations and Nationalism. P. 1.

[23] Данное мнение по этому поводу расходится с провокационным заявлением Юрия Слезкина о том, что: «Советская национальная политика формулировалась и осуществлялась националистами». См.: Slezkine. The USSR as a Communal Apartment P. 414.

[24] M. H. Рютин. Сталин и кризис пролетарской диктатуры//Известия ЦК КПСС. 1990. № 9. С. 76. В отличие от Н. В. Устрялова и сменовеховцев, понимавших «национал-большевизм» как «националистический» по своей сути, мы не разделяем такую трактовку этого понятия, поскольку его конечная цель — статус великой державы, а не продвижение или самоопределение русского этноса. Другими словами, русская национальная система образов была выбрана благодаря ее мобилизационному потенциалу, а не потому что она даровала особое политическое самосознание русской нации. О других толкованиях этого понятия, см.: Л. А Быстрянцева. Мировоззрение и общественно-политическая деятельность Н. В. Устрялова (1890–1937) // Новая и новейшая история. 2000. № 5. С. 162–190; Agursky. The Prospects for National Bolshevism. P. 87–108; Лев Копелев, Держава и народ: Заметки на книжных полях. Ann Arbor, 1982. С. 57–85. Мы не разделяем трактовку идеи «национал-большевизма», которая лежит в основе идеологии НБП и прочих радикальных партий; см.: Э. Лимонов, А. Дугин. Декларация о создании Национал-большевистской партии (1 мая 1993 г.)//Лимонка. 2004. №. 261а. С. 1.

[25] Eugen Weber. Peasants into Frenchmen: The Modernization of Rural France, 1870–1914. Stanford, 1976; David Moon. Peasants into Russian Citizens? A Comparative Perspective//Revolutionary Russia. 1996. Vol. 9. №. 1. P. 43–81.

[26] Sarah Davies. Popular Opinion in Stalin's Russia: Terror, Propaganda and Dissent, 1933–1941. Cambridge, Eng., 1997. P. 88–89.

[27] Anthony D. Smith. The Ethnic Origins of Nations. Oxford, 1986. P. 213

[28] Benedict Anderson Imagined Communities: Reflections on the Spread of Nationalism, rev. ed. New York, 1991. P. 109–110,11.

[29] По утверждениям некоторых исследователей, романовское самодержавие активно препятствовало возникновению единого массового чувства русской национальной идентичности, опасаясь, что пропаганда формы солидарности, которая зиждется на этинчности, может подорвать монархическую власть. См.: Hans Rogger. Nationalism and the State: A Russian Dilemma / Comparative Studies in History and Society. 1962. Vol. 4. № 3. P. 253–264. Другие считают имперскую политику более неоднозначной и противоречивой. См.: Алексей Миллер. Русификации: Классифицировать и понять/ Ab Imperio. 2002. № 2. С. 133–148; Миллер. Империя Романовых и национализм: эссе по методологии исторического исследования. М., 2006; Mtfchail Dolbilov. Russification and the Bureaucratic Mind in the Russian Empire's Northwestern Region in the 1860s//Kritika. 2004. Vol. 5. № 2. P. 245–271; Darius Staliunas. Did the Government Seek to Russify Lithuanians and Poles in the Northwest Region after the Uprising of 1863-64?//Kritika. 2004. Vol. 5. № 2. P. 273–289; и др. О низком качестве народного образования см.: Ben Eklof. Russian Peasant Schools: Officialdom, Village Culture, and Popular Pedagogy, 1861–1914. Berkeley, 1986. P. 125–126; Scott Seregny. Teachers, Politics, and the Peasant Community in Russia, 1895–1918//Schools and Society in Tsarist and Soviet Russia/Ed. Ben Eklof. London, 1993. P. 121–148; Seregny. Russian Teachers and Peasant Revolution: The Politics of Education in 1905. Bloomington, 1989.