Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Начало: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– По физиологическим качествам, возможно, он и вне конкуренции…

– Скажу больше, он – совершенство. Редчайший экземпляр.

– …но по человеческим, так сказать…

– Что вы имеете в виду?

– А то. Слышали бы вы, как он отзывался о вашей в высшей степени достойной организации. Я бы призадумался. Например, возмущался, почему интересы работников «Союза рыжих» не отстаиваются профсоюзом рыжих.

– Действительно так и сказал?

– И «Британскую энциклопедию», если уж начистоту, он не больно-то жалует. Говорит, адресная книга или календарь с рецептами – вот это дело! Далекий от науки человек, одним словом.

– Ладно, – сдался мистер Росс. – Не будем отвлекаться на разговоры. Приступайте. Жалованье получите завтра.

Он ушел, а я уселся за работу, сожалея, что Холмсу не суждено было увидеть, как ловко я преодолел все трудности.

День прошел спокойно, и если б не одно происшествие, не о чем было бы и писать. Однако о нем стоит упомянуть хотя бы потому, что давно ничто так не возмущало меня до глубины души. Так уж выходило, что ни разу до этого я не прикасался к дверной ручке. Случалось, я поглядывал в окно, иногда расхаживал по комнате, чтобы сбросить телесные оковы, неизбежную участь труженика-писаря, но никогда не проверял дверь и потому не могу сказать, проделывалась ли в моем отношении эта унизительная процедура и раньше, или только сегодня мистер Росс решил зачем-то запереть меня. Да, да! Меня закрыли! Как преступника! Это что же, мне настолько не доверяли? Когда это случилось? Я не слышал, как в замке проворачивался ключ. Возможно, так со мной поступали уже не раз. Моему возмущению не было предела. И в то же время я испытывал беспокойство от мысли, что честь требует выразить негодование открыто, тогда как мое положение соискателя на должность, чьи качества сильно отстают от запросов мистера Хопкинса, взывает к осторожности. Я должен был тщательно подобрать слова для самовыражения, чтобы, сохранив искренность и твердо доведя до мистера Росса свое решительное неприятие таких методов, тем не менее удержаться в пределах его штата. Иными словами, требовалось потребовать удовлетворения в приемлемой форме, ухитриться обвинить его в непозволительном поведении пусть и не совсем в лестной, но в приятной, располагающей манере, чтобы за всё время словесной взбучки ему не пришло в голову перебить меня, а напротив, чтобы его не покидало желание и дальше подвергаться бичеванию.

Сформулировав себе такую цель, я взялся репетировать предстоящее непростое разбирательство, стремясь, чтобы мое негодование своей благородной сдержанностью интонаций и выразительной скромностью взгляда вкупе с красноречиво скупыми, почти аскетическими фразами вызвали со стороны моего оппонента невольное уважение, а лучше восхищение. Чтобы он, признав мою правоту, ощутил раскаяние, а не мелкую злобу в ответ на мою гордую независимость или зависть широте моей души. Чтобы гарантированно обеспечить такую реакцию мистера Росса, я решил снабдить свою ноту протеста несколькими комплиментами в его адрес, сказанными мимоходом. Это только подчеркнет ту самую широту моей души, подумал я, мою способность не только прощать чужие слабости, но и признавать сильные стороны провинившегося передо мною, спускать которому подобное обращение я всё еще не был намерен.

Чем больше я продумывал такой текст, тем пространнее он становился. Он разрастался, так как добавлялись всё новые и новые комплименты и их развернутые толкования, и я уже не мог осилить его, не заглядывая в бумажку.

Ни в коем случае не закрывая глаза на случившееся и откровенно смело, хоть и как бы между прочим указывая на его, может, и незначительную, но досадную для моего самолюбия оплошность с дверью, в целом я старался охватить в своем спиче, вернее протесте, весь тот завидный набор самых разнообразных достоинств мистера Росса, закономерно приведших его на столь высокий пост. Ну в самом деле, как бы говорил я, с кем не бывает ошибок! В конце концов, у мистера Росса, с его занятостью, могло на минуту вылететь из головы, что я в кабинете, и он, выходя, машинально повернул ключ в замке. Моей обязанностью было выразить ему свое понимание и поддержку и даже, может, успокоить его, если б выяснилось, что он остро переживает этот промах. Но вместе с тем я как подчиненный со своей стороны чувствовал ответственность и в том, чтобы оберегать начальника от подводных камней, вовремя подсказывать о коварных ситуативных ловушках, в которые может угодить босс, лишившись поддержки со стороны верных работников, которую те окажутся просто не в состоянии выразить, если их, пусть и неосознанно, ограничивать в маневренности.

Перечитывая очередной черновик своего заявления, исчерканный до безобразия, я вдруг спохватился, сколько за последние два часа, что заняло у меня решение вопроса защиты собственного достоинства, было изведено бумаги, предназначенной послужить во благо «Британской энциклопедии». В какой-то мере наказание мой зарвавшийся начальник уже понес. Отставание от графика, вызывавшее у него такую тревогу, возросло еще более, и я, растратив столько энергии на гнев, не имел сил наверстывать упущенное время.

Пыл мой поугас. Я уже не был уверен, что мне хватит самообладания озвучить столь сложное, наполненное самыми разнообразными оттенками и намеками выступление. Может, поступить проще? Свести всё к шутке? Допустим, игриво пожурить его, как напроказившего ребенка, с улыбкой потрепать по щеке, аккуратно, конечно, чтобы он не обиделся. Или вообще сделать вид, что ничего не заметил? Но тогда меня и дальше будут запирать, как какого-нибудь слугу или мальчишку с улицы. Вдвойне унизительно, испытав унижение, изображать неведение на сей счет.

В итоге, когда мистер Росс вернулся, я так ничего ему и не сказал. Он так ловко и незаметно вставил ключ в замок и так медленно провернул его, что я ничего бы не расслышал, если б не прислушивался заранее. Хорошо, я хоть успел отскочить от двери. Вот негодяй! Как знать, может, на такие шаги его толкнули мои признания? Может, и я кажусь ему не вполне нормальным?

На сей раз он не спешил уйти. Мы попрощались до завтра, и я ушел, оставив его сидеть в задумчивости за столом. Так уж случилось, что в этот день, в пятницу, я впервые позволил себе закурить в офисе. Это определило дальнейший невероятный поворот событий в нашем деле. Потому что, спустившись на первый этаж, я обнаружил, что забыл папиросы на столе. Я решил быстро вернуться, пока мистер Росс еще оставался там, и, перелетая через три ступеньки, помчался наверх. Дверь была приоткрыта. Я подошел и взялся за ручку, чтобы распахнуть дверь шире, но обомлел. Мистер Росс стоял у окна, как и в первый день, спиной ко входу и не заметил моего возвращения. Я бы не узнал его, если б не его необычный низкий рост и особенная складная, по-женски бойкая фигурка с полными ляжками. В левой руке он держал свою несравненную рыжую шевелюру. Держал отдельно от головы. Всё такая же восхитительно бесподобная, она оказалась париком. Возможно, купленным у того же Шермана за два месяца до того, как с аналогичным запросом туда пожаловал я. Свободной правой рукой мистер Росс нещадно, со скрежетом, подвывая от наслаждения, чесал, скреб, раздирал ногтями совсем обыкновенную, белесую с проплешинами голову.

– Кто бы мог подумать, что этот идиотский маскарад вызовет такой зуд! – простонал он, то ли обращаясь к самому себе, то ли призывая в свидетели небеса. – Невыносимо!

Потеряв дар речи от увиденного, я осторожно развернулся и на цыпочках бесшумно зашагал к лестнице. Черт с ними, с папиросами. Шок был так силен, что всю Флит-стрит я прошел словно во сне.

«Союзом рыжих» в Лондоне управляет самозванец! Руководитель, предъявляющий жесточайшие требования к подчиненным, не постыдился прибегнуть к фальсификации, а немногие его волосы таковы, что покойный мистер Хопкинс устроил бы крупную истерику у себя в гробу, если б ему представилась возможность увидеть то, что увидел я. Да что там, разнес бы свой склеп ко всем чертям! У меня не было ни малейших сомнений по поводу того, как я обязан поступить, чтобы в отношении моей верности союзу не возникло никаких вопросов. Но куда направить тревожный сигнал? До чьего сведения довести открывшуюся позорную истину? Где голова (надеюсь, рыжая) этой разветвленной, многоступенчатой организации?

Пока я раздумывал над этим вопросом, мне вспомнилось, что решение о моем приеме на работу принимал лично мистер Росс. И оно оказалось положительным, несмотря на то что некоторые свои комментарии я и сам не назвал бы безупречными. Из-за этого я не мог избавиться от ощущения, что в определенном смысле обязан мистеру Россу. Кем бы он ни оказался, но благодаря именно его уступчивости я удержался на месте, о котором другие могли только мечтать.

В конце концов я решил отложить этот вопрос до возвращения Холмса, тем более что мою голову захватила другая забота. Джабез Уилсон так и не пришел, хотя я не сумел отговорить его от появления в офисе. Вряд ли такой человек сумел почувствовать мои мысли и послушался их. В чем же дело? Может, телеграмма была не от Холмса, а от Джаби, и у него действительно умер брат Уилфред? Стоп! Он же не уезжал в Йорк! Или уехал, не предупредив нас, и поэтому я не застал его дома? Но что ему там делать? Мы же все вместе в его присутствии придумали ему дядюшку! Неужели этот болван все-таки поверил (как я, в общем-то, признаться, и ожидал) в столь явную глупость?! Значит, Холмс в нем ошибся, а я – нет. Что ж, примем это со скромным достоинством, моему другу вовсе не обязательно знать о своей оплошности. В конце концов, на то ему и помощник, чтобы вовремя поправлять его в таких случаях. Истина установлена, и это главное. Но что дальше? Даже если Уилсон настолько запутался, что отправился отыскивать несуществующего дядю, не мог же он запутаться до такой степени, что в итоге его отыскал! Я попытался собраться и вспомнить основные положения дедуктивного метода. Допустим, Уилсон не так глуп и всё понял. Что дядя родился и умер в тот же день специально для Данкана Росса. Он поддался уговорам Холмса и только для правдоподобия отправился переждать в Йорке. Возможно, наш последний с ним разговор про поезд навел его на эту мысль. Вынужденно слоняясь и умирая от скуки, он нежданно встретил уже смертельно больного старика, который, как выяснилось в случайном разговоре, оказался его дядей. Сильно подивившись такому совпадению и тысячу раз переспросив дядюшку, нет ли тут ошибки, он всё же остался с ним, чтобы дождаться его кончины и проводить его в последний путь, а не ездить для этого по сто раз туда и обратно… А тут еще и не выдержало сердце брата Уилфреда, о котором он тоже ничего не знал. Бедный мистер Уилсон! Стоило ли находить родственников, чтобы они тут же тебя покидали…

Я с усилием заставил себя оторваться от завораживающих возможностей дедуктивного метода. Действительно, если им грамотно пользоваться, то с его помощью можно добиваться потрясающих результатов. Его строго выверенная логика способна объяснить буквально всё, и очень сложно не поддаться убедительной силе ее доводов. И всё же, тщательно всё взвесив, я решил, что совпадений слишком много, а главное, Холмс обещал телеграмму и не мог подвести. А значит, вопрос, почему Джабез Уилсон так и не пришел, хотя нам стоило немало сил уговорить его подождать до нужного дня, оставался невыясненным.

Глава семнадцатая. Недолгое счастье

11 августа 1891 г.

С присоединением к следственной группе инспектора Грегсона сержант Пратт до некоторой степени отодвинулся на задний план. Впрочем, и там он не сидел без дела. Розыскам Салли Бэнкс в условиях отсутствия каких-либо зацепок в отношении Клея и его товарища придавалось особое значение. Сержанту среди прочих дел был вменен ежедневный контроль за всем, что происходит в окрестностях Сакс-Кобург-сквер. Джанет Пирс, по собственному признанию, уже собиралась идти в ближайший участок, когда увидела его разговаривающим с дворником. Дело было во вторник около полудня. Джанет просила передать инспектору, что Салли Бэнкс нашлась сама и сидит у нее, после чего заверила сержанта, что девочка никуда не денется и он может смело отправляться за начальством, а вот в полицию она ее не отдаст, потому что ребенок пережил много чего ужасного, пусть сержант так и передаст своему руководству.

Через час мы втроем сидели в той самой комнате, где пару дней назад Джанет посвящала нас в историю, своим трагизмом ничуть не уступающую самым душераздирающим сюжетам Диккенса и прочих бичевателей лондонской действительности. Было ужасно тесно: для такого количества гостей покои мисс Пирс оказались слишком скромны. Салли сидела, вся сжавшись, подле хозяйки и прижималась к ее боку, как продрогшая собака. Чем-то она ее и напоминала – взволнованная и недоверчивая, прячущая лицо и отводящая глаза, едва они натыкались на чей-либо взгляд. Было ясно: для того чтобы этот разговор имел хоть какой-то шанс состояться, Джанет Пирс проделала колоссальную работу. Кое-что в самых общих чертах она уже выведала, убедив Салли открыться ей, но нас интересовали детали. Каждый вопрос натыкался на глухую стену, и Джанет раз за разом с завидным терпением ее преодолевала, отыскивая в преграде незаметные посторонним лазейки, чтобы достучаться до сознания и убедить Салли в бессмысленности ее оборонительного ожесточения. Это превратилось в столь изматывающий процесс, что я приведу лишь его итоги.

Еще в первый свой визит после упоминания о некой «доброй тайне» я заподозрил, что ее объяснение кроется в появлении в жизни девочки маленького бойкого человечка, не чурающегося возможности повеселиться хоть на ровном месте. Джон Клей, которого Салли знала как помощника ее хозяина Сполдинга, обладал чем угодно – решительностью, умом, цепкой хваткой, – но только не обаянием. Ему неоткуда было взять тепла для оледеневшего сердца не знавшего и промельков радости подростка. Несомненно, оно пришло с Россом. Случайно ли это произошло или таков был их план? Возможно, Клей поручил это Россу. Приручить девочку, потому что дело предстояло длительное и вероятность, что Салли за всё время, пока рылся подкоп, так и не заподозрит неладное, была крайне низка. Во всяком случае, они перетянули ее на свою сторону. Это было нетрудно, так как противоположная, то есть Джабез Уилсон, была малопривлекательной во всех отношениях.

Так мы подошли к самому деликатному моменту: считать ли Салли полноценной сообщницей. Джанет Пирс осознавала опасность до такой степени, что выставила ультиматум. Она согласна помогать только при условии, что девочку привлекут к делу свидетелем, поскольку та просто не осознавала, в чем участвует. Наблюдая за Салли, я был склонен согласиться с мисс Пирс. Росс легко сделался ее другом, и она наивно верила, что такой солнечный человек ни за что не совершит зла. Зла в ее понимании, ибо юридические тонкости вроде требований закона в отношении частной собственности были ей попросту неведомы. Да, она знала про подкоп и понимала, куда он ведет. Про банки ей было известно только то, что там полно денег, да и то больше со слов своего друга. Столько, рассказывал ей Росс, улыбаясь, что и не унесешь всё. Сколько ни возьми, не заметят даже. Тому, кто ими владеет, всё равно столько не нужно, их невозможно потратить даже за всю жизнь, проживи ты хоть сто лет. И Салли верила. Это и было ее справедливостью. Тому, у кого есть всё, не составит труда поделиться с нищими. Рядом с Россом это занятие выглядело не только невинным, но и увлекательным. Он втянул ее в игру, в радостное приключение. Мистер Уилсон так и не замечал того, что происходило у него под носом. Это было так смешно, особенно как показывал это Росс.

В жизнь Салли через смех вошла радость. А с нею, едва ежедневное течение озарилось смыслом, пожаловала любовь. Она могла бы потребовать себе долю за молчание, но ей даже не пришло такое в голову. Жизнь так изменилась, весь смысл ее теперь состоял в этом человеке. Трудно было понять, насколько ее чувство совпадало с тем, что принято считать любовью между женщиной и мужчиной. Тяготы суровой действительности могут удивительным образом проявиться одновременно в противоположных влияниях. Невзгоды отрезвляют, но и отупляют тоже. Рано избавляясь от иллюзий, человек взрослеет, но и ожесточается, приобретает скудоумие равнодушия. Тяжелая однообразная жизнь тормозит в нем всё, что развивалось бы в более благоприятных условиях: сознание, чувства, мысли. Насколько Салли всё еще оставалась ребенком? Похоже, настолько, что Росс предстал в ее глазах не красавцем-героем, а добрым волшебником, принесшим свет в ее бесконечно мрачное существование. Она не нарушила его строгого наказа держать язык за зубами, но ей оказалось не под силу скрыть свое озарение. Она ожила, и мисс Пирс почувствовала это.