Две сестры: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Дети мои, рекомендую вам ни кого иного, как господина Абеля.

— Кого? — воскликнула Ада, вставая. — Неужто это настоящий Абель?

— Он самый, — отвечал молодой человек, смеясь так же, как и мой отец. — Единственный патентованный и разрешенный правительством…

— Как? Знаменитый Абель, неподражаемый скрипач, идол публики, не знающий счета своим деньгам — и ему-то моя сестра дала пятифранковую монету! Да, тут есть, от чего умереть со смеху.

Одна я не смеялась. Я не знала, как поправить обиду, нанесенную мной человеку, осыпанному подарками всех государей Европы, и про которого говорили, что смычок его приносит ему сто тысяч франков годового дохода.

Молодой маэстро заметил мое замешательство. Он подошел к свету и, показывая мне на мою монетку, которую он, просверлив дырочку с краю, успел надеть на цепочку своих часов, проговорил:

— Я буду её хранить, как драгоценность. Вы не можете её у меня отнять; она моя, вы сами мне её дали. Я заработал её по милости вашей прелестной дочки.

— Но с какой стати вы ею так дорожите? — отвечала я ему. — Я не имела чести вас знать, вы меня тоже не знаете…

— Это правда, но мне показали вашу виллу, сказали вашу фамилию, а так как я знаком с вашим супругом, господином де Ремонвилем, то я знаю, что семейство его достойно всякого уважения и всякого сочувствия.

— Вот госпожа де Ремонвиль, — отвечала я, указывая на сестру, которая отошла к окну, чтобы велеть кормилице унести маленького в комнаты.

Отец мой, со своей стороны, говорил со слугой, и я очутилась на минуту как бы с глазу на глаз с Абелем. Он мельком взглянул на сестру и тотчас же снова остановил свой проницательный и задумчивый взгляд на мне.

— Стало быть, — заговорил он взволнованным голосом, — сочувствие, которое вы сразу внушили мне своим голосом и наружностью, было не пустая игра случая. Так вы ни кто иная, как мисс Оуэн, — единственная, настоящая, как сейчас было говорено про меня?

— Но вы не можете добавить — знаменитая и несравненная. Что же может быть такого интересного в моем скромном мещанском имени?

— Я вам это скажу, — проговорил он поспешно, так как сестра и отец возвращались к нам. — Да, я вам это скажу, но только вам одной.

Я была смущена, сама хорошенько не зная, почему. Я не могла принять участие в разговоре, который завязался за обедом, возобновленным после неожиданного перерыва. Абель, получив разрешение, как он выразился, не заботиться о своем костюме, держал себя совершенно развязно и казался в восторге от нас. Я, однако, не поддавалась этой внезапной любезности и спрашивала себя, нет ли в ней оттенка пошлости, и не расточается ли она точно так же без разбора всякому встречному?

Аде это размышление не пришло в голову. Слушая его бойкую, остроумную и веселую болтовню, она позабыла свою собственную усталость и свои горести и стала соревноваться с артистом в игривости и бойкости речей.

Отец мой, переняв большинство французских обычаев, сохранил, однако, английскую привычку засиживаться за десертом, пока сестра моя и я приготовляли чай в гостиной.

Ада после своих недавних родов обыкновенно удалялась к себе тотчас после обеда. Но на этот раз она объявила, что хочет посидеть часть вечера с нами, и я одна отправилась наверх, чтобы уложить Сару и удостовериться, что кормилица хорошо нянчит маленького Генри.

Когда я спустилась в гостиную, отец мой был уже там, с гостем своим и с Адой. Сестра продолжала разговаривать с большим одушевлением. Я побоялась, как бы к ней опять не вернулась молочная лихорадка, и заметила об этом шепотом отцу, который тоже нашел, что руки у нее слишком горячи и взгляд слишком блестящ. Он настоял, чтобы она удалилась, и она уступила без всяких признаков досады. Но когда я предложила ей опереться на мою руку, чтобы взойти на лестницу, она оттолкнула меня, вырвала у меня подсвечник, который я держала, и проговорила:

— Ступай же петь! Господин Абель, которому отец уже успел расхвалить твой талант, умирает от нетерпения тебя слышать.

Это был уже второй случай, что она выказывала мне ревность по поводу музыки. Резкость ее движений и горечь тона напомнили мне то запрещение петь, которое она сделала мне при других обстоятельствах. Я была испугана и поражена. Следовало ли мне поддаваться этому ребячеству? Могла ли я сравнивать его с первой вспышкой? Ведь тогда шла речь о человеке, которого она любила, за которого она могла и хотела выйти замуж…

Когда я вернулась к чайному столу, я увидела, что отец действительно выдал нашему гостю тайну моих музыкальных попыток. Он сидел за фортепиано и играл Абелю некоторые из моих песенок, переписанных и сохраненных им без моего ведома. Абель восторгался ими до смешного, и я совершенно искренне попросила его не насмехаться надо мной.

— Я — насмехаться? — воскликнул Абель. — За какого же пошлеца вы меня принимаете?

— Не сердитесь, — сказал ему отец. — Она и сама не подозревает своего таланта, а скромность ее совершенно непритворная. Да вот, постойте! Я окончательно выдам вам ее с головой. У меня есть тетрадь, в которую я записывал некоторые вещицы, сочиненные ею — это просто прелесть.

Он вышел из комнаты, и Абель безумным движением, за которое я и сама не знаю, как не рассердилась, стал передо мной на одно колено.

— Я дал себе клятвенное обещание, — сказал он с жаром, — в тот самый день, когда я услышал имя мисс Оуэн, что в первый же раз, как я ее встречу, я облобызаю след ее ног. Вы только что поставили вот сюда прелестнейшую ножку в мире, но будь она большая или неуклюжая, я, тем не менее, сдержал бы свое слово.

И он поцеловал паркет в том самом месте, по которому я прошла, удаляясь от фортепиано.

— Что это значит? — спросила я его. — Или вы поклялись морочить меня, разыгрывая передо мной сумасшедшего?

— То, что вы говорите, — отвечал он, — взято целиком из словаря условных и принятых фраз. Что касается меня, я живу, думаю, говорю и действую, нисколько не справляясь о предписаниях светского этикета. И это не потому, что я не подозревал о существовании этих вещей. Я имел полную возможность изучить их в том, что называется самым большим светом. Но я нашел их до того пошлыми, лживыми и малодушными, что решился или молчать, или говорить все, что я думаю, что я знаю и что хочу.

Слушайте, у меня только одна минута времени, чтобы сказать вам то, что я думаю о вас. Я знаю вашего негодяя зятя… Не прерывайте меня, вы сами очень хорошо знаете, что он негодяй. Меня пригласили как-то играть на скрипке у его любовницы. Я пошел, уступая просьбам одного приятеля, про которого я и не знал, что он состоит в числе угодников этой интриганки. Вы знаете, что у нее легкое поведение прикрывает жажду к деньгам и умение обделывать свои делишки. Она окружает себя богатыми и влиятельными людьми, она принимает участие во всевозможных аферах и всегда остается в выигрыше. Но она скупа и удостаивает жить на широкую ногу лишь с тем условием, чтобы де Ремонвиль оплачивал звание первого любовника, в каком он при ней считается. Таким образом, он оплачивает все ее расходы, а она копит денежки. Для этого у нее всегда находится то тот, то другой предлог. Она уверяет, что устала от жизни в свете, что роскошь не доставляет ей никакого удовольствия, что она мечтает только об одном — обзавестись маленькой фермой, куда бы она могла удалиться и зажить простой сельской жизнью. Когда у него начинают возникать кое-какие сомнения, на нее вдруг находят припадки благочестия. Она одевается, как старая ханжа, и отправляется пешком в церковь, уверяя, что благодать снизошла в ее душу, и что она на днях непременно пойдет в монастырь. Это, конечно, не входит в расчет де Ремонвиля, который помешался на том, чтобы разыгрывать первую роль в свете, и который весь свой блеск заимствует от модной куртизанки.