Две сестры: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Все это было сказано с обеих сторон в таком игривом тоне, что нельзя было и догадаться о едкой досаде, которая грызла Аду, и о тайном презрении Абеля. Отец мой подошел к Аде и кротко пожурил её за насмешливые ее выходки. Я заговорила с Нувилем, чтобы отвлечь его внимание от резкого тона, в котором она отвечала отцу. Но ей нужно было, чтобы ее услышали.

— Сара, — обратилась она ко мне громко, — помоги же мне. Вот папа бранит меня за то, что я, по его мнению, слишком фамильярна с господином Абелем. А мне так напротив кажется, что господин Абель первый разбил лед приличий, и что он рад-радёшенек, что я перепрыгнула через эту трещину. Скажите, господин Нувиль, — вы, сколько я заметила, человек серьезный, хоть и музыкант, — не правда ли, что ваш друг — заклятый враг всяких церемоний, и пришел сюда сегодня только в той надежде, что будет от них совершенно избавлен?

— Сударыня, — отвечал Нувиль, — я могу только сказать вам, что если под вашей игривостью кроется искреннее расположение к Абелю, то он может только радоваться вашей веселости. Но, предупреждаю вас, он проницателен, и если в шутки ваши вкрадывается горечь, он это замечает как нельзя лучше.

— С какой стати мне питать против него горечь? — возразила Ада. — Я его не знаю и не желаю ему зла. Но, не будучи музыкантшей и именно потому, что я его не знаю, я не могу питать к нему и ни малейшего расположения.

— Так дайте же себе труд узнать его, — воскликнул Нувиль, — и тогда — ручаюсь вам, — вы перестанете обращаться с ним, как с мальчишкой.

— Повторяю вам, — отвечала Ада, — что, не понимая языка богов, я не могу ни узнать, ни оценить его с первого взгляда.

— Как артиста — это понятно, — с жаром отвечал Нувиль. — Да оно и не важно. Но как человека… Да вот, постойте, я помогу вам узнать его. Это лучший из друзей.

— Мы видим, — заметила она, — что вы его очень любите.

— Да, я его люблю, потому что я ему всем обязан. Я уже был человек не первой молодости, — ведь мне скоро сорок лет стукнет, — и влачил жалкое существование при помощи кое-каких уроков. Я оставался в неизвестности, потому что был слишком робок и слишком неуверен в самом себе. Но Абель открыл меня, стал меня расхваливать, вывел в люди. Он дал мне платье, потому что мне не в чем было показаться; он дал мне известность, достаток, уверенность в своих силах; наконец, он мне дал этот инструмент, в котором моя жизнь, мой голос, мое слово, сама душа моя…

— И за который было заплачено шестьдесят тысяч франков? — заметила Ада.

— Вы это знаете? Ну да, это он мне его подарил. Найдите другого такого друга, который, живя сам со дня на день тем, что зарабатывает, ухватился бы с радостью за первый представившийся случай сделать такой подарок человеку, который никогда не будет в состоянии отплатить ему. И я не один испытал на себе его бесконечную доброту. Я бы мог назвать вам десятки людей, которых он извлек из нищеты и неизвестности, и если бы вы видели, с какой радостной готовностью, с какой крайней деликатностью он это делал! Безпечный, даже апатичный во всем, что касается его самого, он проявляет изумительную силу воли, как скоро нужно помочь другим. Когда у него самого ничего более не остается, — а это случается с ним каждый день, потому что он раздает все, что получает, — он идет к богатым и вырывает у них хлеб для бедняков. Вот теперь он собирается дать концерт. Знаете, что это значит? Когда он силой заставил меня принять мою долю бенефиса, он пойдет разузнавать о положении второстепенных артистов и, если окажется, что они бедствуют, он отдает им свою долю. И так он постоянно поступал. Зато у него нет ни замков, ни экипажей; он путешествует пешком — для своего удовольствия, как он уверяет и, как он сам в том искренно убежден, потому что ему еще ни разу в жизни не случалось раскаяться в своей щедрости и вспомнить, что он мог бы, подобно другим выскочкам-артистам, жить вельможей. Я даже думаю, что он забывает то, что дает, и заверил себя, что за мою виолончель я сам заплатил. Если бы вы знали, как деликатно он мне ее подарил! Я знал, что инструмент этот продается, но не позволял себе и мечтать о нем. «Вот что было бы нужно для твоего счастья», сказал мне Абель. — «Об этом нечего и думать. Такое сокровище можно позволить себе приобрести лишь как награду после тридцатилетних трудов и успехов». На другой день он принес мне виолончель. «Ты говоришь, что нужно тридцать лет труда, чтобы заслужить такое сокровище», — сказал он мне. — «Они у тебя впереди. Через тридцать лет ты мне заплатишь, если будешь в состоянии, а до тех пор я верю тебе в долг». На следующий год он объехал Америку и заработал, таким образом, чем заплатить за виолончель, потому что ему поверили ее на честное слово, зная, что на слово его можно положиться, как на каменную гору.

— Все это очень мило, что вы рассказываете, — заметила Ада с выражением насмешливого недоверия, — но для того, чтобы рассыпать вокруг себя благодеяния такой щедрой рукою, ваш друг должен зарабатывать сумасшедшие суммы, так как, — что вы там ни рассказывайте, — а он, как слышно, ни в чем себе не отказывает. Очень может статься, что он не охотник до вилл и роскошных экипажей, но зато, как всем известно, он большой охотник до вкусного стола и до красивых женщин.

— Молва всегда преувеличивает, — воскликнул Нувиль с невольным движением негодования. — Люди, которые не могут возвыситься до понимания характера недюжинного, вознаграждают себя тем, что рассматривают пыль, пристающую к подошве его ног. Но, как бы то ни было, я убежден, что в тот день, когда Абель действительно полюбит женщину, достойную его, он полюбит её всем существом, и если бы она захотела потребовать у него отчета в его прошлом…

— Прошлое всегда заставляет опасаться за будущее, — заметила Ада, поглядывая на меня. — И если бы я была на месте этой женщины…

— Но ты не на ее месте, — перебила я её с живостью, увлекшей меня за пределы всякой осторожности. — Что касается меня, если бы я знала эту женщину, я бы сказала ей вместе с господином Нувилем…

— Не говори, что бы ты ей сказала, — остановила меня Ада в насмешливом тоне, — если не хочешь, чтобы господин Нувиль передал все своему другу.

В эту минуту вошел Абель. Отец мой, которому, видимо, надоели эти препирательства, поспешно встал к нему на встречу и стал его упрашивать сыграть что-нибудь с Нувилем.

— Нет еще, погодите немного, — отвечал Абель. — Я пришел звать вас прогуляться. Вечер такой теплый, точно летний, на небе ни облачка, и месяц светит во все лучи. Пойдемте все. Право же, господин Оуэн, вы, как радушный хозяин, должны угостить меня этой очаровательной природой.

— Да, да, пойдемте все, — подхватил отец. — То есть, Ада… Нет, для нее еще слишком рано.

— Если вы пойдете, то и я пойду вместе с вами, — объявила Ада тоном, не допускавшим возражений.

— Так я останусь, — сказала я, садясь возле нее. — Ступайте, господа, мы вас будем ждать.

Но отец мой, обыкновенно такой кроткий, на этот раз, по-видимому, не шутя рассердился на Аду за ее деспотизм. Он принудил меня встать.

— Я желаю, дочь моя, — сказал он мне, — чтобы ты шла гулять. Мне нужно поговорить с твоей сестрой, и потому останусь с ней я.

Волей-неволей я должна была повиноваться. Едва успели мы войти в парк, как Абель с какой-то внезапной решимостью схватил меня под руку. Нувиль отстал от нас, чтобы полюбоваться ночной бабочкой, порхавшей вокруг цветка. Абель увлек меня в аллею, извивавшуюся вдоль берега реки.

— Мне необходимо поговорить с вами, — сказал он мне. — Вы не можете отказаться меня выслушать, у вас для этого нет никакой причины.

— Да, — отвечала я ему, — теперь, когда я узнала вас, у меня действительно нет никакой причины отказываться.

— Вы меня узнали? Наверное, Нувиль говорил вам про меня. Он меня очень любит, и потому преувеличивает мои достоинства. У меня есть одно только качество, которым я могу похвастаться — это искренность. Чтобы быть искренним с другими, необходимо быть искренним с самим собой — и к этому устремлены все мои усилия. Слушайте, со вчерашнего дня я строго допросил самого себя. Вы скажете, времени у меня на это было немного, — но прежде, чем прийти сюда, я имел длинный разговор с Нувилем, и вот сейчас, прохаживаясь один по этой аллее, я попытался и, кажется, успел дать самому себе строгий отчет в том, что я есть, чего я хочу и что я чувствую. Я люблю, мисс Оуэн, — да, я вас люблю такой любовью, которая кажется мне единственно истинной и прочной. Еще прежде, чем я узнал вас, я любил вас святой дружбой. Она осталась такой же святой и теперь, когда я назвал её в своем сознании любовью. Но только она стала тревожнее, пламеннее. До сих пор я всегда считал возможным то, чего я желал, — правда, я и желал всегда лишь того, чего я мог достигнуть собственными усилиями. Но теперь это не так; надо, чтобы я вам полюбился, чтобы я предстал вам в свете идеала, от которого я в действительности очень далек. Что же мне делать? Обманывать вас, если бы я и был на это способен, я бы не мог. Жизнь моя слишком на виду, планета моя полна темных мест и пятен. Вы, быть может, не поверите, что эти пятна могут исчезнуть; ведь чтобы знать, что я могу сдержать то, что обещаю, вы должны были бы заглянуть ко мне в душу. У вас явятся сомнения, опасения, — они у вас и теперь уже есть. Словом, вы вовсе не расположены меня любить, я это вижу. Но если это так, то скажите мне это тотчас же, и скажите почему, если вы хотите, чтобы я покорился. Вы любите другого?

— Нет, — отвечала я твердым голосом. — Но…

— Не надо никаких «но»; отвечайте мне. Быть может, моя наружность вам не нравится?

— Нет. С тех пор, как я знаю, что ваша улыбка не есть выражение любезной пошлости…