Две сестры: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

У меня с ним не было никакого объяснения по поводу его долгов. Он в то время ограничился тем, что поблагодарил меня «за обязательность, с которой я помогла ему выпутаться из кое-каких временных денежных затруднений». Но тут я решилась поговорить с ним в решительном тоне и просто-напросто приказать ему отпустить жену к нам в Мальгрету вместо того, чтобы тратить ее приданое на покупку поместья, которое потом так легко было бы спустить. Он попробовал упираться, горячиться, быть резким и язвительным. Он ощущал потребность поссориться с нами и сохранить жену исключительно под своим влиянием, рассчитывая таким образом склонить ее к своему плану. Когда он увидел, что я угадывала его намерения, он был вынужден притворяться, чтобы отвлечь мои подозрения. Он сдержал свою досаду, уступил, и первые же дни мая застали нас всех вместе в Мальгрету.

Здоровье Ады и ее дочери поправлялось быстро. Ремонвиль, по-видимому, был в восторге от нашего местопребывания, но семейная жизнь вскоре наскучила ему, и он вернулся в Париж, сочинив целую историю о том, что он давно уже домогается места в министерстве финансов; что до сих пор не представлялось такого, которое соответствовало бы его общественному положению и способностям; но что вот друзья ему пишут и советуют показываться почаще, напоминать о себе, так как министр в скором времени рассчитывает предоставить ему открывающуюся вакансию.

Я не далась в обман, но должна была делать вид, что верю этой басне, чтобы рассеять подозрения моей сестры, которая начинала кое о чем догадываться. Он вернулся только осенью. Место, на которое он рассчитывал, чуть-чуть не досталось ему. Зато он успел наделать новых долгов.

Рассказывать ли тебе дальше? В три года двух третей моего состояния как не бывало, и единственное, чего я могла добиться от де Ремонвиля ценою этих жертв, было обещание соблюдать внешние приличия, никогда ничего не просить у моего отца и не показываться публично в обществе недостойной соперницы его жены. Но три четверти его жизни проходили в доме, меблированном и содержимом на мои деньги, и весь Париж знал об этой постыдной связи. Я не думаю, что он действительно любил эту женщину. Тщеславие его упивалось той роскошью, которую он ей доставлял, и той обстановкой, которой она окружила его. Она была одна из модных куртизанок и умела принимать, как мне сказывали. Ремонвиль развертывался у нее во всю свою ширь и находил более или менее искренних поклонников. Он умел удерживать обычных посетителей этого дома позора, выставляя им напоказ свою щедрость и расточая обещания, основанные на его мнимом влиянии у министров. Влиятельности его не совсем верили, но в богатстве его никто не сомневался.

Что касается Ады, то потому ли, что она угадывала истину и хотела ее скрыть от нас, потому ли, что она действительно ничего не подозревала, только она не жаловалась. Напротив, она выказывала желание проводить зимы в Париже, вместе со своим мужем. Я опасалась его влияния на нее, и мне удалось удержать ее до января. Потом я последовала за ней вместе с отцом, и таким образом предупредила растрату ее состояния. Весной мы привезли ее опять в Мальгрету, беременной во второй раз, и к осени она родила довольно благополучно мальчика, которому дали в честь моего отца имя Генри.

Ада не была вялой от природы, ее просто заедала праздность. Она не умела бороться. Больная, она покорно скучала; выздоровев, она искала удовольствий, но отдавалась им без радости и без увлечения. Можно сказать, что у нее никогда не хватало силы ни на то, чтобы страдать, ни на то, чтобы перестать страдать. Большая перемена готовилась в ней, но я так же мало предчувствовала ее, как и ту, которая готовилась во мне.

Однажды я отправилась гулять к Дамам Мааса, вдвоем с моей маленькой племянницей Сарой. В этом пустынном ущелье жил старик-садовник, который существовал обработкой своего клочка земли в полгектара, помещавшегося у подножия скалы. В этом укромном уголке, защищенном от ветра, с теплой и влажной почвой старик с любовью и знанием дела выращивал великолепные овощи и плоды. Он посылал их в Париж по железной дороге; но когда я поселилась в Мальгрету, я доставила ему хороший сбыт для его урожая, и однажды он пригласил меня прийти и самой рвать виноград в его саду, где он поспевал раньше, чем в моем. Около полудня я отправилась с моей маленькой Сарой, и полчаса спустя наш лодочник Жирон высадил нас на песчаный берег.

Дедушка Морине (так звали садовника) принял нас с большим почетом и взял Сару на руки, чтобы она сама могла достать лучшие кисти на лозах, грациозно обвивавших стены его хижины. Я бы смертельно обидела его, — потому что он был очень горд, — если бы отказалась принять в подарок для моей сестры целую корзину великолепных фруктов, которую он передал моему лодочнику.

Сара еще не хотела возвращаться домой. Она в первый раз видела Дам Мааса. Не думаю, чтобы ее пониманию была доступна величавая красота местности, но ее часто отказывались брать сюда с собой, потому что «это очень далеко», и полчаса езды в лодке казались ей целым путешествием. Она гордилась такой дальней поездкой и собиралась рассказать маме, что была у поворота большой горы.

После четверти часа ходьбы, боясь утомить ее, я села на траву и хотела усадить ее рядом с собой, но она не имела ни малейшего желания отдыхать и порывалась бежать вперед одна. Чтобы заставить ее сидеть смирно на месте, был только один способ: спеть ей что-нибудь. Она очень легко запоминала песни и повторяла их сама с удивительной верностью. Весь мой репертуар песен, доступных ей, был уже давно истощен, и я принялась сама сочинять для нее новые. Произведения эти, как ты легко можешь себе представить, были самого незатейливого характера. Я старалась приспособить и музыку, и слова к успехам ее умственного и музыкального развития. Но развитие ее шло быстро, и она задавала мне немалую работу.

На этот раз я спела песенку, которую сочинила накануне, ложась спать, и которая начиналась так:

Мелодия, такая же детская, как и слова, понравились девочке, и она заставила меня повторить ее несколько раз.

Вдруг мы услышали, что в нескольких шагах от нас великолепная скрипка повторяет тот же мотив. В первую минуту Сара пришла в восторг от этого таинственного эхо. Ей вообразилось, что это речка или горы поют. Но увидев на моем лице выражение изумления и некоторого беспокойства, она испугалась и со слезами бросилась ко мне.

Тотчас же из ближайшей кущи деревьев показался таинственный музыкант и подошел к нам. То был молодой человек в одежде туриста, и наружность его была так приятна, что Сара тут же стала улыбаться ему сквозь слезы. Однако она все еще не совсем понимала, в чем дело, и чтобы отучить ее от страха перед незнакомыми предметами, я стала уговаривать ее вглядеться хорошенько в скрипку и в музыканта, который, чтобы успокоить ее, снова принялся, смеясь, наигрывать на скрипке тот же мотив.

Когда он кончил, Сара решилась подойти к нему и протянуть свою маленькую ручку, которую он поцеловал с таким искренним умилением, что не было возможности на него за это рассердиться.

Я уже собиралась удалиться, кивнув ему головой и не сказав ни слова, но он заговорил со мной. Он извинялся, что ввел в слезы мою девочку. Он обвинял себя в нескромности, что подслушал и повторил мою песенку; но, по его словам, это была просто прелесть, мастерское произведение. Далее он объяснил, что сам страстный музыкант и артист по ремеслу. Он путешествовал по этой очаровательной местности пешком, с котомкой за плечами и со своей неразлучной кормилицей-скрипкой. Он не мог устоять против желания повторить для самого себя то, что слышал. Но он не поддался бы желанию узнать имя композитора и не вышел бы из чащи, если бы ребенок не перепугался. Тогда он счел необходимым показаться, чтобы успокоить девочку. Все это он проговорил с живостью и бойкостью, которые удивили меня, не произведя никакого другого впечатления. Я видела в нем просто какого-нибудь странствующего артиста, который желал блеснуть светскостью обращения и городил самые нелепые и преувеличенные похвалы моей песенке в надежде что-нибудь получить.

Желая удовлетворить его, я опустила руку в карман и попросила его сыграть что-нибудь веселенькое для моей девочки. Он увидел мое движение, потому что глаза у него большие, с каким-то широким, широким взглядом. Он весело и бойко приосанился, передразнивая деревенского музыканта, и принялся отхватывать на своей скрипке какой-то бешено-веселый танец, от которого Сара пришла в восторг. Глядя на ее грациозные прыжки, он и сам пришел в восторг, точно ребенок, и еще ускорил такт. Я принуждена была остановить его, почти отнять у него смычок из рук, потому что его шальное настроение сообщалось и девочке, которая приходила в сильное нервное возбуждение.

— Довольно, — сказала я, давая ему золотую пятифранковую монету. — Вы славно умеете заставлять плясать, но моей дочери не следует чересчур утомляться. Благодарствуйте и прощайте.

Он взял золотую монету, посмотрел на нее, поднес к губам и опустил в карман. Затем, подняв в воздух свою шляпу, он остался неподвижен, как статуя, провожая меня своими большими, дерзкими и ласковыми глазами, со взглядом не то ястреба, не то голубя.

Встреча эта была поистине престранная и, усевшись с Сарой в лодку, я спрашивала себя, уж не сделала ли я какого-нибудь грубого промаха. Он сыграл свою плясовую с такой шальной игривостью, что трудно было решить, исполнение ли это великого артиста, расшалившегося в веселый час, или же ловкость уличного музыканта. Но фразы моей песенки, которые он повторил перед тем, были как бы перевод, идеализованный великим артистом. А между тем, он принял деньги с явной радостью. В конце концов, быть может, это был действительно талантливый человек, забитый нищетой. Остановившись на этом предположении, я пожалела, что со мной только и было денег, что эта пятифранковая монета.

За обедом отец мой стал расспрашивать Сару о подробностях ее путешествия к Дамам Мааса. Она объявила, что никаких дам не видала, а видела господина, который ей наигрывал песенку, а она танцевала. Рассказ ее вышел довольно сбивчивым, и я должна была пояснить, в чем дело. Ада стала подтрунивать надо мной, уверяя, что я по доброте сердечной впадаю в романтизм и всюду готова видеть приключения, что я принимаю за оперного героя какого-то бродягу, встреча с которым могла бы кончиться и не так благополучно.

Я предоставила ей смеяться надо мной и только радовалась, видя её веселой и бодрой так скоро после родов. Между тем, маленькая Сара подошла к окну и вдруг перебила наш разговор восклицанием:

— А вот опять вода поет; она поет «Стрекозку». Надо открыть окно, я хочу танцевать.

Окно открыли, и мы ничего особенного не увидели, ни на речке, ни на берегу, но до нас донесся звук скрипки, повторявшей мою песенку с вариациями то необыкновенно блестящими и трудными, изобличавшими большое мастерство исполнения, то трогательными и полными какого-то возвышенного чувства.

— Дети мои, — воскликнул отец, — здесь великий артист. Необходимо его отыскать и предложить ему гостеприимство. Кто знает, в какой крайности он находится, если уж решился принять милостыню?

В эту минуту скрипка замолкла, и мы увидели при освещении только что наступивших сумерек лодку, скользившую по реке; в лодке два человека, перевозчик и путешественник. В перевозчике отец тотчас же узнал одного из соседних крестьян и крикнул Жирону, бывшему тут на лужайке, чтобы он окликнул лодку. Затем он сам отправился на берег, чтобы расспросить артиста. Мы видели, как они обменялись поклонами, поговорили с минуту и затем вместе направились к дому.

— Ну, право же, — заметила Ада, — отец еще более ребенок, чем ты. Придет же человеку в голову останавливать на дороге странствующих музыкантов и вводить их к тебе в дом, рискуя напороться на какого-нибудь мошенника.

— Подумай, милая, что ты говоришь, — отвечала я ей. — Думать, что возвышенный ум может соединяться с низкими наклонностями, — да это один из жестоких парадоксов…

— Моего мужа, не так ли? Оставь, пожалуйста, моего мужа в покое; он перебарщивает с подозрительностью точно так же, как отец с доверчивостью.

Наш разговор не мог продолжаться долее, потому что в эту самую минуту отец отворил дверь и, смеясь, воскликнул: