Две сестры: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

У меня произошло с ним объяснение, в котором я убеждала его быть добрым мужем и оставить свои интриги на стороне. Ремонвиль, по-видимому, слегка смутился от этих слов и спросил меня, на каком основании я в нем сомневаюсь.

— Я не потаю от вас, — отвечала я, — мне передавали за верное, что у вас есть старинная связь, которую вам трудно будет порвать.

— Она уже порвана, — воскликнул он, — даю вам честное слово. Или мисс Сара Оуэн сомневается в моей чести и в моем слове?

— Нет, — отвечала я, — я не имею на это никакого права. Но, признавая искренность вашего решения, я имею основание опасаться, что вам трудно будет остаться ему верным. Ведь у вас, кажется, есть дети от этого морганатического брака?

Этот допрос стоил мне больших усилий. Строгость моего воспитания представляла мне в необычайных размерах смелость, с которой я, молодая девушка, решалась выпытывать у мужчины тайны его холостой жизни. Он заметил, что мне нелегко было исполнять этот долг, и румянец, покрывавший мое лицо, заставил простить мне отважность моих вопросов. Он взял меня за руку и сказал:

— Я мог бы солгать — ведь мне легко было бы доказать, что дети, о которых вы говорите — не мои: я не признал их.

— И дурно сделали.

— Нет, я не мог поступить иначе. Их мать была замужем. Она не вдова — муж ее просто бросил. Она пользовалась моим покровительством и не имела права требовать от меня ничего иного.

— В таком случае, это покровительство будет продолжаться и впредь, и эти дети, которых вы не можете покинуть на произвол судьбы…

— Все это уже устроено, — отвечал он, — и устроено безвозвратно. Я отделил от своего состояния часть, от которой отказался раз навсегда. Эта женщина и эти дети ничего более уже не могут от меня требовать.

— А разве они не имеют прав на вашу любовь?

— Женщина — нет, она не достойна ее. Мой разрыв с ней не был ни усилием, ни жертвой — то было освобождение.

— Но дети…

— Мисс Оуэн, — перебил он меня, улыбаясь, — вы настаиваете на очень щекотливом вопросе и сами, как я вижу, не подозреваете, как далеко он может вас завести. Но, так как вы этого требуете, я вам отвечу, рискуя заставить вас покраснеть еще более и причинить вам еще больше страдания. Я не думаю, чтобы я был отец этих детей. По крайней мере, я знаю, что не я один имею право считаться их отцом. Я не знаю, поняли ли вы меня хорошенько, и я в отчаянии, что это объяснение, вызванное вами самой, вынудило меня говорить с вами так, как будто бы вы были матерью семейства. Не будем более возвращаться к этому предмету, вы все знаете. Посоветуйтесь с вашим отцом, скажите ему всю правду. Но прежде, чем рассказать ее вашей сестре, подумайте хорошенько. Я знаю, что она любит меня настолько, что выйдет за меня замуж, несмотря на мои преступления (он произнес это слово с насмешливым ударением, которое мне не понравилось), но не знаю, хватит ли у нее сил, чтобы жить счастливой с этой закваской ревности задним числом в мыслях.

Я действительно посоветовалась с моим отцом. Он знал всю историю моего будущего зятя и не придавал ей такого значения, как я. Энергичный и искренний сам по себе, он, быть может, слишком доверял силе характера и искренности других.

— Я знаю, — сказал он мне, — положение де Ремонвиля. Он уже несколько времени тому назад порвал все сношения с этой подругой, влиянию которой он слишком поддавался. Она его много эксплуатировала и обманывала, но как скоро он убедился, что она недостойна его любви, он оставил ее навсегда. Что же касается детей, то, имея повод лишь сомневаться, он поступил как честный человек и обеспечил их существование. Многие из светских молодых людей бывают в подобных же положениях, милая моя Сара, и в наши дни трудно найти такого, который дожил бы до тридцати двух лет, никогда не злоупотребив своей свободой. Конечно, я предпочел бы для Ады молодого человека, еще незапятнанного этими случайными связями. Но Ада еще очень молода и по годам, и по характеру, инстинкт ее влечет к человеку сложившемуся, рассудок которого, в связи с известной опытностью, мог бы развить ее собственный. И я надеюсь, что де Ремонвиль, привыкнув выносить бурные выходки и неверность недостойной подруги, найдет очаровательными невинные капризы честной и доброй женщины.

Я была очень простодушна в то время и дала себя убедить. Я последовала совету отца и решилась не мешать упоению Ады открытием, которое, мы заверяли себя, было совершенно бесполезно.

Мы поступили дурно, мы оба ошиблись. Я прощаю это отцу, но не могу простить самой себе. Я делала над собой усилия, чтобы подавить свое инстинктивное отвращение и недоверие к де Ремонвилю. К тому же, я боялась снова возбудить в Аде ее старую ревность. Я право не знаю, было ли то ослепление или трусость с моей стороны. В совести моей происходила борьба, это верно, но боролась она в потемках, потому что мне самой недоставало опытности. Я убеждена, что совесть — вещь относительная к лицу; она недостаточна без понятия об идеале и без знания действительности. В ту пору, когда состоялась эта роковая свадьба, я слишком принадлежала идеалу, и Бог знает, исправилась ли я и теперь.

Ада провела свой медовый месяц в каком-то опьянении, и мы с отцом тоже. Муж любил ее, по-видимому, безраздельно, и счастье нашей дорогой девочки казалось нам упроченным.

Прошло немного времени, и мы заметили, что г. де Ремонвиль сильно запутался в долгах. Отец мой все заплатил до последней копейки, не сказав ему ни слова упрека и не убавив ничего из годового дохода, назначенного им Аде. Щедрость эта стоила ему больших пожертвований, потому что отец мой был не богат.

Все наше состояние досталось нам от матери, и хотя ему и было обеспеченно пожизненное пользование этим состоянием, он вскоре разделил его между нами. Я бы глубоко оскорбила его, отказавшись принять мою долю. Итак, я должна была согласиться на то, чтобы он из главы семейства превратился в нашего гостя и нахлебника. Его эта перемена, по-видимому, нисколько не огорчала и не тревожила за будущее, но я страдала за него и спрашивала себя, что с ним станется, если я выйду замуж.

Для меня было очевидно, что г. де Ремонвиль, пока еще связанный благодарностью, не замедлит вскоре вменить себе в заслугу свое вежливое снисхождение ко всем понятиям моего отца, что мало-помалу эта заслуга покажется ему стеснительной обязанностью, и что настанет день, когда он сочтет себя вправе свалить ее с плеч.

Со своей стороны я вполне была уверена, что никогда не полюблю человека, который не будет питать к моему отцу искреннего, безусловного уважения, но, — как знать? — я могла ошибиться. Итак, мог настать тот день, когда отец мой, навлекши на себя невольно нерасположение обоих зятьев и не желая оставаться в унизительной роли, будет вынужден удалиться из дома своих дочерей и очутится в одиночестве и бедности. Я решилась посвятить себя ему и не думать о замужестве. Или, по крайней мере, подвергнуть жениха, который сумеет приобрести мое уважение, долгому искусу. В искателях моей руки недостатка не было: девушка, у которой около миллиона приданого, никогда не рискует остаться без женихов. Но я не дала себе даже труда взглянуть, какой цвет волос у этих господ. Я откладывала на неопределенное время всякие планы подобного рода и занималась приискиванием жилища, в котором отец был бы у меня, — другими словами, у себя дома.

После долгих поисков я остановилась на прелестной вилле, находящейся между двумя станциями железной дороги, идущей вдоль берега Мааса. Это-то и есть вилла Мальгрету, из которой я писала тебе уже не раз. Я провела здесь несколько летних сезонов и теперь снова пишу тебе отсюда, потому что, по всей вероятности, поселилась здесь навсегда.

Первое время после покупки этой виллы у меня было много хлопот, чтобы устроить помещение, предназначенное для моего отца, сообразно с его вкусами и потребностями. Я выписала его любимые книги, пополнила его библиотеку, купила превосходных лошадей — своих он уступил молодой чете. Я позаботилась о разведении дичи в лесах, чтобы он мог предаваться удовольствию охоты. Все эти траты были первой брешью в моем состоянии, потому что Мальгрету оказалось не особенно доходным поместьем. Край здесь бедный, и за исключением немногих узких луговых полос, живописно расположенных по берегу реки, остальная почва состоит из сланца, покрытого очень тонким слоем чернозема. Новое приобретение мое было очень красиво, стоило больших денег, но доходу не давало. Не подумай, чтобы я на это жаловалась. Из всех моих трат эта была наиболее благоразумная, и я менее всего о ней жалею, так как ты вскоре увидишь, что она оказалась полезной для моих близких. Если же я упоминаю об этом обстоятельстве, то только для того, чтобы объяснить тебе факт, который тебя так удивляет — быстрое исчезновение моего состояния.

Наши хлопоты по устройству нового жилища задержали нас до половины зимы, и мы торопились вернуться к нашей милой Аде. Было условлено, что она приедет вместе с мужем взглянуть на наши владения и погостит у нас несколько времени, но начинающаяся беременность и запрещение докторов расстроили этот план. Мы нашли ее очень изменившейся и ослабевшей как нравственно, так и физически. Было ли это следствием ее беременности, или же результат какого-нибудь семейного горя? Я не решалась ее расспрашивать и стала наблюдать за ее мужем.

По-видимому, он был так же влюблен в свою жену, как и в первые дни после свадьбы. Он окружал ее всевозможными заботами и угождениями. Но от меня не могло ускользнуть, что у него есть еще какая-то другая забота на уме, в которой жена его не при чем. Я пробовала вызвать его на откровенность, но он держался со мной настороже. Мало-помалу я стала замечать, что все его любезности с женой и с нами не мешают ему проводить все вечера вне дома. Он объяснял эти отлучки необходимостью поддерживать светские знакомства. Эти знакомства были не наши. Мы всегда жили в тесном общении с небольшим, избранным кружком друзей. Этим тесным кружком знакомых он, по-видимому, не довольствовался; он знал весь Париж, как он выражался, и положение его не позволяло ему порвать знакомство с домами, где он всегда бывал хорошо принят. Он уверял также, что у него есть дела. Мне нечего передавать тебе в подробностях похождения моего зятя; это вовсе не интересно. Достаточно будет сказать, что к концу зимы мы узнали о его сумасбродствах от его кредиторов. Он снова успел завязнуть по уши в долгах и хотел опять обратиться к моему отцу, неистощимая щедрость которого была ему хорошо известна. Но у отца моего ничего более не оставалось, что он мог бы отдать. Я все взяла на себя и заплатила его долги, никому не сказав об этом ни слова. Срок разрешения Ады был близок; необходимо было отстранять от нее всякие заботы и огорчения.

Господин де Ремонвиль оставался верен данному мне слову; он не виделся более с женщиной, которая его разорила. Но зато он встретил другую, туалет, лошади и мебель которой уже оценивались в сотни тысяч франков.

Денежные жертвы, принесенные мною, были не из тех огорчений, которые могли затронуть меня за живое. Я, напротив, радовалась, что ценой своих денег избавила Аду от горестного открытия. Но я испугалась за ее будущее. Что станется с ней, когда муж ее окончательно разорит меня? Я видела ясно, что тщеславие и глупость этого человека раскрывали под нашими ногами пропасть, которую ничто не могло наполнить. Ада была благородна и бескорыстна, но неспособна бороться с нищетой. К тому же, невозможно было, чтобы рано или поздно необходимость оплачивать долги мужа не раскрыла ей глаза на его скандальные интриги.

Роды ее были очень тяжелые, и она чуть не умерла у нас на руках. Как только настала весна, доктора предписали ей деревенский свежий воздух. Прелестная малютка, которую она нам подарила, Сара, моя крестница, родилась очень слабенькой и тщедушной. И потому г. де Ремонвиль с непостижимой самоуверенностью заговорил о том, что не худо бы купить поместье.