— Человек четыреста сейчас, — сказал я.
— Если дружно взяться — сказку можно сделать на этой земле! И как хорошо, что молодые берутся за природу! Ведь она же для всех, то есть коммунистична. А сколько людей еще не понимают ее смысла и ценности! Дай волю — какие начнут дикие потехи тут устраивать! На днях получаю письмо из Москвы. Работники одного очень солидного учреждения прослышали, что я тут живу, и пишут: у вас, мол, ликвидировали заповедник, и поэтому сообщите, что там можно пострелять… Оружие, дескать, мы достанем любое и разрешение тоже. Каковы? А вчера какой-то дурак палил по косяку улетающих журавлей. Зачем? Пусть летит птица…
— Да, это так.
Потом Смирнов долго ругал туристов — они гадят на берегах озера, нагромождают в лучших хариусных тонях горы консервных банок, рубят ценные прибрежные деревья, нахально сжигают в кострах щиты с надписями, предупреждающими, чтобы гости озера вели себя как люди. Николай Павлович заканчивал разговор, а я все еще не спросил, зачем он сюда приехал тридцать пять лет назад.
— Я думаю, что кедроградские ребята наведут здесь порядок! — убежденно сказал Смирнов. — Между прочим, их идея хорошо подходит к хозяйственному укладу и навыкам алтайцев, шорцев, тувинцев… Да, природа требует внимания — тогда она вернет все…
— Вы доказали это. Хотя я представляю, как вам было трудно.
— Нет, вы этого не представляете. Надо самому все испытать — тогда поймешь.
— А когда было труднее всего?
— Самое трудное — ответить, — улыбнулся Смирнов. — Всегда. Однако добраться сюда зимой было, пожалуй, тяжелее всего.
— А как это вы решились? Какая цель была?
— Не думайте ничего лишнего, — опять улыбнулся мой собеседник. — Цель была очень прозаическая. Болел я, долго лечился, а один старик врач сказал: «Вас, юноша, может вылечить только природа». — «И все?» — спросил, помню, я. «И труд». Поехал я из Москвы на Байкал, подальше от больших городов. За год другим человеком стал. В армию меня взяли. Почти отслужил срок в Томске, а тут снова со мной неладно. Я — сюда. Потом мне стало хорошо, учиться захотелось — я ведь в Москве успел два курса рабфака кончить. Но женился, дети пошли. Куда с моим детсадом тронешься? Так и остался… Можно тут жить. Только опасаюсь еще одного камнепада. Видите, как Чири скалу подточила?
Я глянул вверх и ахнул — как это я не заметил раньше, что скала столь угрожающе нависла над полуостровом? Сказал:
— А я так спокойно спал! Ведь она может каждую минуту рухнуть!
— Может, — подтвердил мой собеседник.
— Почему же вы не отселитесь?
— А может, она еще тысячу лет провисит…
Мы уезжали при ясной погоде, только с запада заходили плотные облака. За ночь на гольцах выпал снег, и Алтын-Ту наградила нас на прощание незабываемым зрелищем. Наплыла на Золотую гору дождевая тучка и пролилась, закрыв ее прозрачной пеленой. Сквозь нее было видно три ярких, контрастных цвета — темная зелень тайги, золотая полоса лишайников и белая снеговая тюбетейка на вершине. Вдруг откуда-то со стороны ударили солнечные лучи, пронзили дождевую кисею и волшебно оживили краски на горе, словно освежили старую дорогую картину.
Отроги Алтын-Ту еще долго теснились в небе, будто хотели сказать какие-то недосказанные, заветные слова.
Последняя поездка. Живица.
Кедрограду быть!
Первыми в Сибири. Семена в земле.
Из Иогача мы с Виталием Парфеновым отправились в Уймень — это была последняя моя поездка по кедроградской территории. На тропу уже опустились первые листья, будто гуси прошли перед нами, оставив следы от лап, перепачканных в охре. В лесу с Виталием интересно. Любую птицу он узнает по гнезду, помету, яйцам, свисту, перу.
— Слышишь, канюк кричит: «Пить! Пить!» К дождю. Полезная птица, мышей уничтожает. А это ястреб-санитар. Вроде бы злая птица, пташек шерстит — только пух по ветру. Но забыл, в какой стране, в Норвегии кажется, выбили ястреба — и остальные птицы, друзья леса, передохли. Он выборочно ловит, больных.
— Как же он диагноз ставит?
— По полету узнает… Гляди, гляди! Ты слышал когда-нибудь, что за грибами надо лезть на дерево?
Я глянул и ахнул: на старой безвершинной березе с омертвевшими ветками — сплошное желтое покрытие, будто столб вываляли в желтой липкой пене. Мешка два опят, не меньше.
— Дожирают, — сказал Виталий.
— Чего-чего?
— Дожирают дерево. Это же самый вредный гриб — опенок. Готовить его будем…
В урочище Нижняя Часта, где год назад работал по снегу Саша Шелепов, мы осмотрели заподсоченный кедрач. Кедровая живица — прекрасный исходный продукт для получения скипидара и канифоли, применяемых при производстве лаков, камфоры, мыла, бумаги.