По городам и весям: путешествия в природу: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И если бы я сам не участвовал в этой египетской работе, никогда бы не поверил, что такое возможно. Нас было человек двадцать, а в успех этого дела верил один Виктор Игнатенко, тракторист. Спокойный высокий парень, сын Героя Советского Союза, выросший в партизанском отряде, он приехал сюда из Днепропетровска с двумя друзьями — Виктором Резниченко и Сашей Гузиенко. У друзей есть общее прозвище — «Енки». И когда Игнатенко предложил подтолкнуть один трактор к другому, первым взялись за ржавые траки его друзья.

Мы вцепились в тяжеленную мертвую машину, жиманули дружно, и трактор, загремев своими железами, пошел. Двигатели теперь располагались рядом. Потом выпилили три бревна и, надежно скрепив их сверху, сделали прочную треногу. Подвесили на ней петлю из толстого троса и туда завели огромную, метров в пятнадцать длиной, лесину. С помощью этого рычага сняли на землю один двигатель, а на его место поставили другой.

Вскоре трактор зачихал.

А как тут другие дела? По дороге Женя Титов рассказал мне, что новоселы залили фундамент под лесопильный цех, подвели под крышу огромный типовой амбар, заложили два дома, а весной успели собрать из-под снега и обработать сорок тонн ореха. Но все это, как выяснилось на месте, было каплей в море — неразрешимые противоречия тормозили развитие нового производственного участка. Пуск пилорамы резко ускорил бы строительство, но не хватило цемента для ее установки. Плотники по такой погоде многое могли бы сделать, но стояла горячая сенокосная пора, и, чтобы не пришлось зимой забивать лошадей, все вышли на сенокос.

Тягот тут немало, хотя через год-два, мне кажется, все это будет вспоминаться с юмором и даже удовольствием. Уже сейчас стенная газета «Шишка» настроилась на этот тон. В газете много разных рубрик, и все они ведутся с улыбкой, без которой, наверно, тут было бы в десять раз тяжелее. В «Кедроградской энциклопедии» говорится, например: «Баня по-черному — устройство, куда входишь серый, выходишь черный», «Мясо — медведь без шкуры». Вместо того чтобы написать, что за год никто из уйменского начальства здесь не побывал, они сообщают в разделе «Главные события»: «6–7 августа 1961 года Г. С. Титов обогнул 17 раз земной шар. 6 августа 1961 года исполнился год, как был в Обого наш директор». Своих главных врагов в Пыжинской тайге — промкооператоров и лесохимиков — они окрестили презрительно «промзверь» и «химдым», а против болтунов выбросили лозунг из дневника Василия Кубанева: «Кто имеет что сказать, тот молчит». (Этого талантливого, безвременно погибшего поэта, как я выяснил, многие здесь знают наизусть.)

Фануз Ахмадиев, дипломник Бийского лесного техникума, в палатку к которому меня поселили, рассказывает вечером:

— Я сюда на практику приехал — уж очень интересное дело затевается. Проработал три дня — все идет нормально. И вот вдруг замечаю — что-то готовится, все втайне от меня шепчутся. Гляжу — Зорка Татур достала последние сухофрукты и варит два ведра компоту.

И кроме того, завела оладьи. Во время ужина вдруг поднимается Женя Титов с кружкой компота в руке, толкает речугу и торжественно вручает мне меховые рукавицы. Все орут, а у меня слезы. Дело в том, что заглянул кто-то ко мне в паспорт, а у меня в этот день — двадцатилетие. Я ведь сроду не праздновал свои дни рождения — у меня жизнь такая, что не до этого. Я для них все готов сделать. Вы не спите?

— Нет.

— Завтра у нас Большой Костер.

— У вас что, так называются общие собрания?

— Ага…

Утром я услышал сквозь сон скрипучий, заунывный голос, старательно и самозабвенно выводящий:

Я перевернулся в спальном мешке, однако голос снова повторил эти слова, безбожно перевирая музыкальный рисунок и до невозможности затягивая гласные звуки. Досадно было, что хорошую песню так калечат. Тоже мне певец! Я снова стал засыпать, но тут раздалось совсем рядом, казалось — над самым туго натянутым полотном, через которое едва брезжил рассвет:

Голос был так же противен, а песня так же испорчена.

Захотелось ругнуться. Я снова заворочался в мешке, а Фануз Ахмадиев вдруг сказал свежим и ясным голосом:

— Теперь уже все.

— Что?

— Не заснешь. Он это нарочно уродует песню, чтоб мы от злости не могли заснуть. И так каждое утро, как мулла на мечети…

— Кто это?

— Генка Спирюшин. Он раньше всех встает.

Об этом человеке я тоже слышал еще в Уймени. Виталий рассказывал мне, что пришло однажды в комитет комсомола письмо из Волгограда — пишет какой-то парень, что был активистом, работал в бригадмиле, потом его покалечили хулиганы, а друзья забыли. Он лежал в больнице, а к нему даже за взносами не приходили. И он разочаровался в комсомоле, а чтобы восстановить свою веру, просился в Кедроград.

_ Обсудили мы это письмо на комитете и решили не отвечать, — говорил Виталий. — Уж очень он легко разочаровался. И вообще некоторые считают, что у нас что-то вроде исправительной колонии. Однажды газета «Труд» напечатала фельетон про тунеядцев, и в нем мы с возмущением читаем, что один московский райком предложил какой-то гулящей девке поехать к нам, — мы это за оскорбление сочли… Так вот, о том письме. Захожу один раз в общежитие знакомиться с новичками. Расспрашивают, что и как. А один сидит в сторонке и помалкивает. «Откуда?» — говорю. «Из Волгограда», — отвечает он. «Было у нас письмо оттуда, от одного чудака — в комсомоле он разочаровался». Новичок говорит: «Это я писал. За откровенность извините, но я верил вам». Ну, приняли его, куда же денешься?..

И вот Спирюшин здесь, и Фануз Ахмадиев рассказывает о нем:

— На месте Генка не может сидеть, вкалывает за всех. Объявляется перекур, все отдыхают, а он на кедру лезет — шишек ребятам набить. Вечером все по палаткам, а он грабли сидит чинит. Сейчас студентов опекает, а они тянутся к нему. И вообще чудо-парень. Только вот голос у него… Идемте завтракать?

После завтрака мы полезли на другой косогор копнить сено. Со Спирюшиным мне там не удалось поговорить — полянка от полянки далеко, а мы попали в разные концы косогора. Перед обедом я дождался, пока он утопчет и завершинит большую копну, пошли вниз вместе. Поговорили немного. Он плохо, шепеляво выговаривал слова — бандитская пуля попала ему в шею и вышла через рот, поранив язык. Но лучше всяких слов говорили о нем его выразительные, доверчивые и умные глаза. Он был без рубахи, и я испуганно подумал: не новая ли это мода нарождается?

И с Печкиным встретился. Он сидел без рубахи на сарае, свесив ноги в пролом крыши, бренчал на гитаре и пел. Но вот он увидел меня, спустился вниз, пал на одну руку, выжался несколько раз, спросил:

— Надолго к нам?

— Завтра на север, в Иогач. Были?

— Я везде был. И на юге, и на севере.