Казнь короля Карла I. Жертва Великого мятежа: суд над монархом и его смерть. 1647–1649: читать начало книги онлайн

В его план не входило преждевременно разрывать Ньюпортский договор. Причина ясна: в первой статье договора король признал свою вину за начало войны. Это признание стало бы жизненно важным на его суде. Но так как договор был разорван, то стало сомнительно, представится ли возможность каким-то образом использовать это признание. Кромвель надеялся на показания Гамильтона, но здесь, несмотря на много часов, потраченных на его допросы, помощи он тоже не получил: Гамильтон отказался признать соучастие короля во вторжении шотландцев. Так как эти два источника доказательств вины исчезли, Кромвель тщетно пытался отложить судебный процесс над королем до того времени, когда пройдут суды над предводителями роялистских мятежей, вспыхнувших предыдущим летом. Опять же, это был разумный план, если его главным намерением было добиться показаний против Карла. И хотя ни один роялист по доброй воле не возложил бы вину на короля, многое можно было бы вытянуть из них путем умелого допроса. Но и здесь Кромвель потерпел поражение.

Тем временем в равной степени неуспешной была его попытка исправить ситуацию в парламенте. Те, кто организовывал Прайдову чистку – а это была смешанная группа, состоявшая из парламентариев-республиканцев и армейских офицеров, – намеревались сохранить по крайней мере респектабельную видимость существующего парламента и действовали с молчаливого одобрения спикера Уильяма Лентхолла. Но здесь они пошли по неверному пути. Если бы изгнание парламентариев было инициировано изнутри (как, вероятно, планировал Кромвель), оно выглядело бы не настолько откровенно незаконным и не вызвало бы такого радикального сокращения членов парламента. Ведь нынешняя пустота зала заседаний в парламенте объяснялась не столько принудительным изгнанием тех его членов, которые активно выступали за Ньюпортский мирный договор, сколько добровольным неучастием в голосовании многих других депутатов, которые не были непримиримыми противниками интересов армии, а возмущались ее нападением на парламентскую свободу. Среди таких были все ведущие юристы парламента – чрезвычайно влиятельный Джон Селден и двое выдающихся адвокатов, которые в отсутствие лорда-канцлера были хранителями Большой печати, – Булстроуд Уайтлок и Томас Уиддрингтон. Важно, что даже сэр Генри Вейн не являлся в парламент со времени чистки, хотя до того момента был фактически лидером армейской партии в парламенте.

Как отражено в лаконичных мемуарах Уайтлока, Кромвель теперь с раздражающей краткостью обращался к нему и Уиддрингтону за помощью в ходе ряда встреч. Сначала, 18 декабря, Кромвель вместе со спикером Лентхоллом встретились, чтобы посоветоваться с двумя знаменитыми юристами. На следующий день те пришли к Кромвелю в Уайтхолл, где Уайтлок с неодобрением заметил, что тот «лежал на одной из роскошных кроватей короля». После этого Уайтлок оставляет записи о еще двух встречах, на второй из которых присутствовали несколько членов парламента. Он лишь намекает на их цель, которая, по его выражению, состояла в том, чтобы «как-то повлиять на восстановление в своих должностях изолированных членов» и умерить пыл армии. На второй и самой многолюдной встрече они обсуждали «вопрос об урегулировании ситуации в королевстве парламентом, чтобы не оставлять все на растерзание мечу». Они решали, следует ли им обойтись без короля вообще или посадить на трон младшего сына Карла – маленького герцога Глостера, которого они могли бы воспитывать и формировать по своей воле. Если таково было в общих чертах содержание их дебатов, то ясно, что Уайтлок и Уиддрингтон, равно как и Кромвель, в качестве отправной точки рассматривали устранение короля Карла путем либо свержения, либо смерти. Дразнящие записи Уайтлока содержат гораздо больше намеков, чем истинной информации. Все выглядит так, будто Кромвель, который начал эти обсуждения и привлек двух юристов, надеялся, что они придумают способ сделать суд над королем приемлемым, по крайней мере для некоторых отсутствующих членов парламента. Если парламент можно сначала укрепить, вернув в него добровольно отсутствующих членов, а затем уговорить санкционировать суд, то неприкрытое насилие, учиненное армией, будет благопристойно скрыто.

Этот план ни к чему не привел. Последняя и самая долгая встреча прервалась, и, когда 23 декабря истощенная палата общин назначила комитет для рассмотрения вопроса о том, как судить короля, Уайтлок и Уиддрингтон сели в карету и уехали за город, «специально чтобы избежать участия в этом деле». И не случайно Генри Элсиндж, компетентный и верный секретарь палаты общин, внезапно пожаловался на нездоровье и подал в отставку со своего поста. Настоящей причиной этого, о чем он свободно говорил в кругу своих друзей, было: «потому что не хотел принимать участия в деле против короля». Его на время заменил Джон Фелпс – человек, гораздо менее опытный в делах парламента, который был взят секретарем в комитет во время войны для оказания помощи ограбленным священникам.

С каждым прошедшим днем потенциальная поддержка или даже молчаливое согласие большинства опытных парламентариев и юристов с существующей палатой общин на планируемый суд над королем таяли. Фанатичные сторонники армии были безразличны ко всему, кроме велений собственной совести. Но Кромвель, который заседал в парламенте с 1628 г. и поднял меч на защиту того, что считал законами страны, все еще был озабочен, чтобы суд над королем и смерть Карла были выполнены максимально в рамках юридической и парламентской процедуры. В том, что суд политически необходим и морально справедлив, он не сомневался, но надежда на придание ему видимости справедливого любым другим способом быстро убывала. И свои политические сомнения, и свою моральную убежденность он выразил в дебатах в палате общин 26 декабря. Он доказывал, что если бы любой человек предложил устроить суд над королем исключительно из житейских расчетов, то «счел бы его величайшим предателем в мире, но так как провидение и необходимость поставили перед ними эту задачу, то следует молить Бога благословить их советы, хотя ему не было предоставлено возможности внезапно дать им совет».

Отказ Кромвеля сказать больше на данный момент указывает на его нежелание оставить эффективное руководство парламентом доминирующим в нем республиканцам, особенно Генри Мартену и Томасу Скоту. Он, очевидно, беспокоился, чтобы меры, которые принял парламент для привлечения короля к ответственности, не выглядели так, будто они явно исходят от армии. Тем не менее он гораздо чаще бывал в парламенте, нежели на Военном совете в Уайтхолле, где полагался, что Айртон направляет дискуссии в правильное русло.

Его не было там и 29 декабря, когда в Совет была допущена некая Элизабет Пул, утверждавшая, что получила откровение небес. Это была честная, по виду сельская женщина из Абингтона, которая говорила с пылкостью, хотя и в такой аллегорической манере, что божественное послание было едва понятно. Она провозгласила, что Бог с армией, которая должна защищать свободу народа, так как Бог открыл ей путь. Ей было видение больной искалеченной женщины, «которая символизирует слабое и несовершенное, удручающее состояние страны». Рядом с этой женщиной стоял мужчина, который как бы представлял армию и который предлагал вылечить ее. Способ лечения состоял в том, чтобы пройти с помощью молитв через унижения и равнодушие к мирским целям. Вдохновленный ее горячностью, полковник Харрисон жадно спросил, не снизошли ли на нее более точные указания? Но Айртон, который смекнул, что ей нечего сказать, что имело бы практическое значение, быстро дал ей знак удалиться с почтительной благодарностью за ее своевременные слова.

В то время как Элизабет Пул выступала перед Военным советом в Уайтхолле, Оливер Кромвель находился в палате общин, где слушал срочные прения по вопросу, как привлечь короля к ответственности. Томас Скот, один из немногих членов лондонского городского управления, твердо придерживавшийся индепендентских взглядов, изложил рекомендации комитета по организации суда над королем. Члены комитета советовали для этой цели назначить особый суд, состоящий из людей, представляющих интересы государства и имеющих полномочия действовать лишь в течение одного месяца. Этот план, кажется, был приемлемым для всех, хотя и случились долгие пререкания по поводу формулировок, и фраза, которая представляла Карла Стюарта как «человека, на которого возложено управление королевством», была убрана и заменена на более короткую и менее разъясняющую: «Карл Стюарт, нынешний король Англии».

Чтобы ускорить приготовления, комитет был расширен, и в его состав вошли еще несколько военных и Кромвель. Три дня спустя Генри Мартен, выступавший в роли их активиста, представил на рассмотрение законченный проект постановления о суде над королем в парламенте.

Причины, по которым Карл должен был быть привлечен к ответственности, были изложены в самых образных выражениях: «Так как всем печально известно, что Карл Стюарт, нынешний король Англии, не удовлетворенный многочисленными нарушениями прав и свобод народа, совершенными его предшественниками, задумал полностью ниспровергнуть древние фундаментальные законы и свободы этого народа, и вместо них ввести своевольное и тираническое правление, и, кроме всех иных дурных способов и средств для выполнения своего плана, он приступил к нему с огнем и мечом и вел жестокую войну в этой стране против парламента и королевства, в результате которой страна подверглась ужасному опустошению, общественное достояние истощилось, торговля пришла в упадок, тысячи людей были убиты, и было совершено бесконечное множество других злодеяний… Парламент в надежде на то, что ограничение и лишение этого человека свободы – после того как Богу было угодно отдать его в их руки – утихомирят беспорядки в королевстве, все же отказался возбуждать против него судебное дело, но на своем печальном опыте убедился, что такая его небрежность лишь ободрила короля и его сообщников и побудила продолжать свои злодеяния, раздувать новые гражданские волнения, бунты и организовывать вторжения…»

В итоге король был обвинен в создании «предательского и злонамеренного» заговора с целью порабощения английского народа, и из страха перед любыми будущими правителями, которые могут попытаться совершить такое же злодеяние, парламент постановил, что Карл должен предстать перед особым судом, состоящим приблизительно из 150 членов под председательством двух главных судей.

Постановление было принято без разделения голосов во время голосования, но палата общин после запоздалых раздумий подкрепила свою позицию, заявив, что со стороны короля было предательством развязать войну против своих подданных, и выбрала лорда Грея из Гроуби передать их постановление в палату лордов. Будучи старшим сыном старого графа Стэмфорда, Грей выступал против короля в парламенте и последние семь лет на поле боя.

Палата общин напрасно так спешила. Оказалось, палата лордов не собралась на заседание. Количество ее членов сильно сократилось. Никто из пэров-роялистов не приходил на заседания уже много лет, а большинство незаинтересованных или нейтральных членов удалились. Посещаемость заседаний палаты лордов редко теперь превышала полдюжины человек, и тогда в отсутствие лорда-канцлера герцог Манчестерский выступал в роли спикера. В день Нового года они решили уйти на каникулы. Постановлению, «касавшемуся короля», пришлось подождать.

Пэры были не единственными людьми, отмечавшими Новый год как праздник. Несмотря на пуританские проповеди и пропаганду, на протяжении последних семи лет направленную против шумного празднования «двенадцати дней Рождества», многие лондонцы по-прежнему придерживались своих давних застольных привычек и воздерживались от всякой работы между Рождеством и праздником Богоявления. Даже начали снова, сначала в частных домах, устраивать тайные драматические спектакли. Но актеры и зрители настолько осмелели, что к Новому году открылись четыре старых театра. Это пренебрежение постановлением, действовавшим последние семь лет, запрещавшим играть в пьесах, не могло остаться безнаказанным. Были посланы два отряда солдат пресечь постановки. В театре «Фортуна» они нашли лишь канатоходца, а в «Красном быке» вообще никого – актеры и публика были предупреждены и быстро исчезли. Но в «Солсбери-Корте» солдаты застали спектакль в полном разгаре, прервали его и увели актеров в качестве пленников в штаб на Уайтхолле прямо в театральных костюмах. Это не было обставлено грубо; на Стрэнде люди приветствовали актеров, солдаты позволяли им отвечать и даже изображать нечто вроде спонтанной пантомимы по пути. Один из актеров был в короне и мантии, а его слуги по очереди то снимали с него корону, то вновь увенчивали ею с подобающей жестикуляцией, вызывая возгласы, насмешки, смех и аплодисменты у толпы. Только в четвертом театре – им был «Кокпит» – актеры попробовали драться, что было ошибочной тактикой: с ними обошлись жестко, их арестовали и конфисковали их гардероб и реквизит.

На следующий день вновь собралась палата лордов – пришли все ее 12 членов, как и полагалось в таком серьезном случае. Немногие из них – если такие вообще были – испытывали теплые чувства к королю. Но остальные пэры были не на его стороне, так как считали, что Карл довел себя до своего нынешнего положения своими политическими ошибками. Все осуждали политику короля, которую он проводил в месяцы, предшествовавшие войне. Но некоторые из них теперь сочли своим долгом поддержать законы страны против произвола этих неконтролируемых остатков палаты общин.

Так случилось, что граф Манчестер, который в начале гражданской войны собрал и повел войско восточных округов против Карла, теперь открыл дебаты решительным заявлением, что только король имеет власть созывать или распускать парламент, и поэтому абсурдно обвинять его в предательстве по отношению к органу, над которым он обладал высшей юридической властью.

Граф Нортумберленд, поддерживавший парламент на протяжении всей войны, теперь засомневался, что один из двадцати человек в Англии убежден, что именно король, а не парламент начал конфликт. Он доказывал, что, не решив этот вопрос, невозможно обвинять короля в предательстве. Граф Пембрук, никогда не отличавшийся храбростью, вообще воздержался от высказывания своего мнения, но граф Денби, который, как и Манчестер, собирал войско против короля в начале войны, красноречиво высказался против суда над ним. Он заявил, что его скорее разорвут на части, нежели он будет участвовать в таком позорном деле.

Поэтому единогласно палата лордов отвергла постановление. Затем она закрылась на неделю, и большинство пэров как можно скорее уехали из Лондона за город. Едва ли они, как депутаты палаты общин, ожидали, что их акция возымеет какое-то действие на людей, настроенных продолжать взятый ими курс. Говорили, что Джон Грей из Гроуби, узнав, что лорды отвергли законопроект, провозгласил, что он сам скорее выполнит обязанности палача, нежели позволит королю уйти от правосудия. Произносил ли в действительности он эти слова или нет, но палата общин была готова совместно взять на себя ответственность за смерть короля. Депутаты заявили о своем праве действовать без дальнейших ссылок на лордов, пересмотрели предложенный ими список судей короля, убрав из него имена пэров, и поспешили принять исправленный законопроект в его первом и втором чтениях на одном заседании.

Это принятие на себя всех парламентских полномочий остатками палаты общин было совершенно неправомерно. Но хотя оставшиеся члены парламента были постоянными объектами оскорблений и насмешек со стороны пресвитерианцев и роялистов, они были далеко не презираемой группой людей. Разумеется, некоторые из них были конъюнктурщиками, которых с армией связывали страх или личная выгода. Мало что можно сказать о Генри Майлдмее – бесчестном растратчике королевских драгоценностей, или о Корнелиусе Холланде, который тоже когда-то служил короне и с выгодой для себя вступил во владение одним из королевских поместий за низкую арендную плату, или о слабохарактерном Джоне Даунсе, который хоть и испытывал мучительные сомнения, но не захотел отказаться от конфискованных церковных земель, которые он купил во время войны.

Но было много людей – гражданских и военных – честных, дальновидных и смелых, которые взвесили то, что они считали преимуществами своего дела, знали опасности и действовали из высочайших религиозных побуждений и общественного долга. Таким был суровый и прямолинейный полковник Хатчинсон, который искренне молился о Божьем руководстве, прежде чем согласился стать одним из судей короля, и не получил никакого предостережения, лишь «только подтверждение своей совести, что его долг – действовать так, как он поступил». Таким человеком был и убежденный республиканец Эдмунд Ладлоу, который хотел видеть народ Англии «сохранившим свои справедливые права против угнетения жестокими людьми», имея в виду роялистов, и который был убежден, что компромисс с королем и политически небезопасен, и противоречит воле Божьей, потому что в Книге Чисел написано, что «земля может быть очищена от крови, пролитой на ней, лишь кровью того, кто проливал ее». Полковник Харрисон, уверявший короля, что ничего дурного прямо или за его спиной ему не сделают, «голосовал» из глубокой и священной убежденности за тот акт, который должен был быть совершен; никогда до страшного момента своей смерти он не будет сожалеть или стыдиться своей роли в нем. Эти все люди были военными, но некоторые члены парламента, не солдаты, испытывали такие же сильные чувства, как, например, Генри Мартен, этот жизнерадостный, остроумный, сумасбродный enfant terrible[5], член парламента, чье миролюбие не раз спасало от смерти жертв-роялистов. Под внешней оболочкой безответственности и достойной сожаления привычки таскаться по бабам, возмущавшей коллег-пуритан, Мартен был глубоко чувствующим человеком с непоколебимой верой в республиканские принципы; он долгое время считал короля ответственным за войны и полагал, что его должно принести в жертву во благо народа. И Джон Карью, девонширский землевладелец, этот набожный провидец, который трудился на благо Пятой монархии Книги пророка Даниила и правления святых на земле; и член городского управления Томас Скот, который благодарил Бога – даже одиннадцать лет спустя, – когда палач подготавливал для него петлю и нож для потрошения, за то, что снизошел призвать его на такое хорошее дело.

В то время как пресвитерианские священники Лондона осуждали действия армии и парламента как противные Богу и закону, некоторые священники-индепенденты защищали их с менее эксцентричным красноречием и более убедительными аргументами, чем были у Хью Питера. Джон Гудвин, популярный священник из церкви Святого Стефана на Коулман-стрит, страстно проповедовал в поддержку армии и опубликовал тщательно продуманный памфлет в защиту поведения военных. Взяв за основу заглавие гневного пресвитерианского манифеста «Сила побеждает право», он назвал свой памфлет «Встреча права и силы».

В нем он доказывал необходимость смерти короля в интересах народа, который тот обманул и предал и который под предлогом договора, несомненно, снова предаст. Проведя чистку парламента и отдав управление страной в руки тех, кто настаивал на доверии королю и ведении с ним переговоров, армия подчинилась более обязательному и священному закону, чем чему-то написанному в своде законов. Она подчинилась непреложному закону природы, созданной Богом, чтобы предотвратить уничтожение народа.

Этот аргумент естественного закона самообороны был эхом изречения, которое Джон Кальвин взял у святого Павла и которое голландцы использовали для оправдания своего восстания против Испании в предыдущем веке. Идея естественного закона, вселенного Богом в сердца всех людей, таким образом, была не смелой инновацией индепендентов, а здравой кальвинистской доктриной, освященной использованием в самых известных и успешных восстаниях протестантов. Гудвин фактически цитировал один из их принципов для оправдания поведения армии в глазах ее критиков-пресвитерианцев.

Среди мирян полемика на бумаге бушевала не менее яростно, чем среди духовенства. Уильям Принн возвестил приход Нового года своим памфлетом «Краткое напоминание нынешней непарламентской хунте», в котором в привычных для себя длинных выражениях осудил поведение армии как противоречащее закону, прецеденту и протестантской традиции. На сторону армии встал другой памфлет – под умеренным заголовком «Регулирующие принципы», подписанный инициалами С. X. Вероятно, он вышел из-под пера друга Мильтона, беженца из Прибалтики Сэмюэля Хартлиба. Будучи наполовину пропагандой, которая резюмировала и осуждала политику короля – его налогообложение, монополии, союз с папской Испанией, памфлет также излагал политическую теорию, чтобы оправдать суд над ним. «Государство в общем смысле – это король, – писал автор, – а так называемый король – это всего лишь управляющий Всевышнего».

Какая-то теория такого рода была необходима, чтобы разорвать узы верности между королем и его подданными. 4 января палата общин провозгласила собственную теорию по этому вопросу. Было заявлено, что народ Божий – это источник любой справедливой власти, а парламент представляет народ. Первая, теоретическая, часть этой декларации производила впечатление; вторая, практическая, – была открыта не только для противоречий, но и насмешек, так как все знали, что палата общин, далекая от того, чтобы быть собранием свободно избранных представителей, была орудием в руках армии – «подмастерий Нолла[6] Кромвеля», как презрительно называла военных одна роялистская газета.

Но утверждение о представительстве народа не было полностью ложным, даже в чем-то менее явно ложным, чем утверждение о существовании какого-то нормально сформированного парламента в те времена. Армия, которая контролировала этот парламент, была срезом молодого поколения англичан, собранных со всех концов страны, – разнорабочих, ремесленников, торговцев и йоменов; она была гораздо более представительным органом английского народа, чем любой когда-либо созванный парламент или парламент, который будет созван в течение многих поколений. В той мере, в какой контролируемая и уменьшившаяся палата общин имела не собственную волю, а выражала волю армии, ее действия могли быть так же далеки от воли народа, как хотелось думать роялистам, пресвитерианцам и исключенным из нее членам.

Заявление палаты общин, что народ – это источник любой справедливой власти, было распечатано и широко распространено за несколько дней. Тем временем Военный совет продемонстрировал большую озабоченность тем, чтобы руководить ее действиями по воле Божьей. И снова они проконсультировались у прорицательницы из Абингтона о судьбе короля. «Вы можете связать ему руки и крепко держать его», – сказала она. По-видимому, Всемогущий не выдал мандат на его смерть. Один из офицеров, полковник Рич, задал ей вопрос, который волновал многих из них: что им делать, если король откажется признать право своих подданных судить его и тем самым не ответит на обвинение? Ее смутила юридическая терминология, и она дала неясный ответ. Разочарованные, они поблагодарили ее и отпустили.

В гущу этих беспрецедентных действий парламента, этих переворотов традиций, видений и споров внезапно вторглись двое нежданных персонажей – Эбенезер и Жоанна Картрайт, вдова и ее сын, которые много лет прожили в Амстердаме и «были знакомы с некоторыми представителями израильской расы, называемой евреями». Вежливые и полные надежды на широкие перемены, эта парочка обратилась к армии, этим приверженцам Пятой монархии, этим воинам – государственным деятелям, которые черпали свои аргументы из Книг пророков Исайи и Даниила и Книги Чисел, с просьбой о толерантности к иудаизму в Англии и возврате их народа, находящегося в ссылке со Средних веков.

Они адресовали свое прошение Ферфаксу. Но несчастный генерал был не в состоянии рассматривать какие-либо проблемы, кроме своих. Теперь он редко присутствовал на заседаниях Совета офицеров, хотя там политика армии и государства формировалась. Отсутствие Ферфакса указывало на степень его растерянности. До похода на Лондон он – по крайней мере, была такая видимость – руководил действиями армии. И хотя позже генерал скажет, что его имя ставилось под каждым документом независимо от того, одобрял он его или нет, это заявление было менее чем искренним. Ферфакс был согласен со своими главными офицерами в отношении похода на Лондон; он не только подписал Ремонстрацию, но и написал к ней выразительное сопроводительное письмо в палату общин. И лишь после принудительной чистки парламента, акции, организованной Айртоном, о которой ему доложили слишком поздно, чтобы ее можно было предотвратить, между ним и Советом офицеров возникло настоящее, но все еще не выраженное словами несогласие. Но он, вероятно, продолжал обманывать себя, что планируемый судебный процесс над королем был задуман только как угроза, чтобы заставить его заключить такой мир, какой хотела армия. Во всяком случае, он молча согласился на все приготовления и строгую охрану короля. Критика неосведомленных роялистов и пресвитерианцев в его адрес была оскорбительной. Его имя соединяли с именем Кромвеля как архиврага монархии и установленного порядка. «Черный Том» и «король Нолл» разделяли почести как наследники Иоанна Лейденского, необузданного лидера мюнстерских анабаптистов, который ввел общность женщин и собственности и чье имя за последний век было синонимом необузданной свободы действий и общественной анархии. Такое злословие было крайне нежелательно для сторонника традиций и консерватора Ферфакса, который в своих действиях уж если чем-то руководствовался, то желанием сохранять контроль над своей армией и не допускать, чтобы более буйные ее элементы нарушали все границы. Но оскорбления от людей несведущих мучили его меньше, чем знание того, что многие из лучше информированных людей ждали от него какого-то решительного заявления или действия, веря в то, что он может и должен остановить ход событий. Из Парижа несчастная королева прислала достойное сострадания прошение ему лично, но ее мольбы едва ли могли взволновать его так же сильно, как письма протеста, которые он получал от людей доброй воли из Лондона. Она была паписткой и врагом, отчасти виновной в падении своего мужа; они были благочестивыми людьми, чьи взгляды он уважал. Мистик и фанатик Уильям Седжвик в открытом письме горячо умолял его положить конец тщеславной греховности армии, руководствующейся теперь ничем иным, кроме амбиций и чувственного аппетита. Эдвард Стивенс, изолированный член парламента, горячо умолял его спасти нацию от неискупимой вины за убийство своего суверена. В печатном воззвании он заявлял, что один лишь Ферфакс может предотвратить катастрофу: «Власть сейчас у вас… пробудитесь, милорд, и положите конец этим богохульствам».

Он не пробудился. Он оставался пассивным и явно уступчивым, в то время как армия (главнокомандующим которой он был) и палата общин (в которой он заседал) беспрепятственно шли к судебному процессу над королем.

[5] Несносный ребенок (фр.\

[6] Нолл – уменьшительная форма от Оливер.