Казнь короля Карла I. Жертва Великого мятежа: суд над монархом и его смерть. 1647–1649: читать начало книги онлайн

C.V. Wedgwood

A COFFIN FOR KING CHARLES

The Trial and Execution of Charles I

1647–1649

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2024

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2024

Предисловие

Если не считать короткого диалога с палачом на тему практической организации – высота плахи, время нанесения удара, – последним словом, произнесенным Карлом I, было: «Запомните!» Епископ Джаксон, которому был адресован этот наказ, едва ли нуждался в напоминании не забывать первую официальную казнь правящего монарха – событие, которое приведет в ужас всю Европу. Мы можем предположить, что Карл заглядывал уже во времена после Джаксона и после всего происходящего. Позднее это слово «Запомните!» стало частью благочестивого инструментария культа Стюартов, но само дело давно уже растворилось в туманах сентиментальности. В наше время есть ли что-нибудь, что стоит вспоминать об этом судебном процессе и казни поколению, которое считает утверждение, что он правил, имея на то божественное право, чистым суеверием и невыносимым высокомерием?

Великолепная реконструкция событий Сесили Вероники Веджвуд вынуждает дать ответ «да». Г-жа Веджвуд, родившаяся в 1910 г., – одна из самых уважаемых и популярных историков. Она скрупулезно профессиональна, тщательно документирует детали, и ее тон объективен. На ее стороне Атлантики большая часть историков продолжают традицию литературного мастерства, не смешанного с педантизмом. Когда она не знает, что происходит, то ничего не придумывает. Когда мотивы неясны или двусмысленны, она так и пишет. Но не позволяет сомнениям или профессиональным разногласиям вставать на пути своего рассказа.

В двух ее предыдущих книгах о правлении Карла I она работала над картиной, широкой и во времени, и в пространстве. Книга «Казнь короля Карла I» четко сфокусирована на судебном процессе и казни, и такое сжатие исторических событий выдвигает дополнительные требования и к ее профессиональной эрудиции, и к ее мастерству автора драматического повествования. То, как она справилась с этим двойным вызовом, было резюмировано английским историком Дж. Х. Пламбом в удивительно емкой фразе: «Это самый лучший рассказ о судебном процессе, который когда-либо был написан».

И хотя г-жа Веджвуд избегает всякого искушения сентиментально описывать или идеализировать Карла Стюарта, она позаботилась, чтобы ни один человек, читающий книгу, не забыл о ее главном герое. Карл не просто вызывает жалость как пассивная жертва безликих исторических сил. В своих предыдущих книгах – «Мир короля Карла I» и «Война короля Карла I» – автор дала понять, что падению Карла способствовали его недостатки как человека и как правителя. Он не отвергал политическую игру. Он играл своими картами власти, покровительства, умиротворения, обмана, интриг и гражданской войны, и играл плохо. В начале этой книги Карл изображен пленником на острове Уайт, находящимся в руках людей, которым, как он знал, нельзя доверять точно так же, как они не могли доверять ему. Его провал был неизбежен.

Когда долгая борьба практически закончилась, когда ни один меч в трех его королевствах или в Европе уже никогда не мог быть вынут из ножен для его защиты, он в свои последние дни жизни возвысился до нравственного величия. Он погубил своих друзей, чуть не погубил свое королевство и должен был лишиться головы. Тем не менее он не проиграл в своем последнем противостоянии своим самозваным судьям. Их целью было убить его по закону. Но он помешал их планам своим неожиданным красноречием, мудрым и пророческим пониманием глубочайших и запутанных вопросов конституции. В каком-то смысле он смотрел дальше вперед – и глубже, – чем те люди, которые его победили.

Будет грубой неточностью при обращении с историей думать, что казнь Карла опустила занавес за «средневековым абсолютизмом». Генрих VII, Генрих VIII и Елизавета I начали эволюционировать в направлении сильно централизованного современного государства. Расширение ими монарших возможностей было достигнуто в меньшей степени путем посягательства на права подданных, а в большей – путем приращения власти, рожденной на начальном этапе современных способов организации. Генрих VII сделал возможным, Генрих VIII стал проводником, а Елизавета I укрепила такое беспрецедентное национальное решение, как разрыв с Римом и основание англиканской церкви. В расширенной сфере политических действий, унаследованной Стюартами, никто точно не знал, где проходят границы политического права и ответственности. Когда отец Карла Яков I сформулировал идею, что власть короля происходит от Бога, то не был самонадеянным; в средневековом контексте божественная кара использовалась и как предостережение от царствования, определяемого личными капризами, и как укрепление с целью защиты от ненадежности и неэффективности феодальной политики. Но в новых обстоятельствах «божественное право» имело другое значение. Власть, которая перешла от Тюдоров к Стюартам (хоть и ограниченная по сравнению с полномочиями, осуществляемыми государствами в XX в.), казалась тиранической и «абсолютной» людям в веке XVII. Ни один средневековый правитель Англии из династии Плантагенетов не имел таких денег, бюрократического аппарата, частной финансовой поддержки, церковной и пропагандистской власти, какие были в распоряжении Стюартов.

Так как мир пришел в движение и общество стало более нестабильным, вопрос о высшей власти стал гораздо более важным, чем во времена Плантагенетов. В эпоху Генриха VIII политики произвели коренную ломку церковного истеблишмента; теперь из политических соображений назревала другая революция. Тюдоры и раньше вмешивались с целью ускорить передачу власти и престижа среди слоев общества; это тоже, очевидно, можно было снова делать. Начиналась новая и опасная игра. Каковы были ее правила и границы? Какова была ее философская основа?

Эти вопросы впервые возникли во время Английской гражданской войны и все еще терзают западную цивилизацию, в то время как границы того, что может делать правительство – во благо или во зло, – продолжают расширяться.

Многие считают, что великий противник Карла Оливер Кромвель двигался к решению этих проблем. Но трудно приписывать Кромвелю сколько-нибудь позитивный вклад в развитие конституции.

Его взгляд на место религии в политике, например, был значительно примитивнее, опаснее и более случайным, чем взгляды короля. По-видимому, едва ли Кромвель сознавал, что победа в гражданской войне произошла во многом благодаря его собственному талантливому ведению мирских дел – формированию армии и особенно при командовании кавалерией. Была ли это скромность – или наоборот, – которая заставляла Кромвеля приписывать свои победы руке Господней? Он истолковывал девиз своей Армии нового образца «С нами Бог» не как молитву о божественной помощи, а как утверждение, что Бог фактически руководил всеми маневрами. Когда обеспокоенный родственник Кромвеля Хэммонд, который охранял находившегося в заключении короля, спросил, не следует ли передать пленника на отмщение армии, Кромвель ответил доводом, от которого волосы вставали дыбом, что поражение роялистов было верным признаком того, что Бог покинул короля. Он называл короля – «этот человек, против которого свидетельствовал Господь». Очевидно, Кромвель верил в средневековый (или досредневековый) принцип «испытания битвой» как в проверку на правду и справедливость; эта идея оказалась гораздо более опасной в современном мире, чем была в феодальном обществе. По сравнению с почти голословным утверждением, что в силе правда, версия короля о «божественном праве» кажется просто устаревшим способом отстаивать этическую и юридическую основу политических действий.

И не Кромвель, а Джон Лилберн, возглавлявший «левеллеров», освоил путь к новой конституционной основе. Его программа стояла за новый парламент, избранный с помощью гораздо более широкого избирательного права, за свободу вероисповедания, отмену торговых привилегий и судебную реформу. Лилберн яростно выступал против намерения Кромвеля и его соратников-индепендентов предать короля суду. Фактически, как повествует г-жа Веджвуд, фракция Кромвеля была полна решимости казнить короля главным образом потому, что этот символический революционный акт удовлетворил бы то недовольство, которое в противном случае могло быть обращено против более фундаментальных и более далеко идущих конституционных изменений, которых добивались «уравнители» Лилберна.

Вместо создания новой базы для верховенства закона армия оккупировала Лондон. Вместо избрания нового парламента на более широкой основе армия, используя неприкрытую военную силу, очистила палату общин, арестовав членов умеренной партии пресвитерианцев, которые выступали против плана устроить суд над королем. Чтобы действовать по закону, Кромвель нуждался в согласии палаты лордов. И хотя на заседаниях палаты лордов главенствовали люди, поставившие на кон свои земли и жизни в борьбе с королем, лорды отказались одобрить план суда над пленным королем. Суд, назначенный марионетками из оставшихся представителей палаты общин, имел так мало общего с законностью, что многие выбранные судьи отказались в нем участвовать.

Командующий армией лорд Ферфакс был в числе тех, кто не стал судить короля. Он до последнего верил – или делал вид, что верит, – что Кромвель и его полковники лишь оказывают давление на короля. Ферфакс просто умыл руки в этом деле. Когда на заседании суда его председатель сказал, что суд действует от имени народа Англии, женщина в маске на галерке крикнула: «Ни от половины, ни от четверти народа Англии! Оливер Кромвель предатель!» Этот голос принадлежал леди Ферфакс, жене командующего войском Кромвеля.

От чьего же имени и по какому праву действовал суд? На этом пункте и сосредоточилась ответная атака короля. Было известно, что король испытывает затруднения в речи, и поэтому никто не ожидал, что он будет активно вмешиваться в судебный процесс над собой же. У него не было адвоката, но он сказал: «Я разбираюсь в законе так же, как и любой джентльмен в Англии» – и доказал это. Он ни разу не попал в ловушку, пытаясь опровергнуть обвинения по существу, выдвинутые против него, а просто отрицал юрисдикцию суда и под свой отказ подвел такие общие основания: «Именно свободу народа Англии я и отстаиваю». Он утверждал, что если незаконный суд судит его, короля, то ни один подданный не будет в безопасности перед произволом правительства. Когда ему сказали признать, что он находится «перед судом правосудия», Карл ответил, криво усмехнувшись: «Я вижу, что передо мной сила».

Кто-то из отобранных судей заколебался, но Кромвель и еще 58 человек подписали смертный приговор, переданный трем офицерам – один из них, подполковник Геркулес Ханкс, сомневался в законности суда, – которые в последний момент ненадолго задержали казнь.

Король был по-своему так же религиозен, как и Оливер Кромвель, и легенда о его праведных приготовлениях к смерти – не выдумка сторонников Стюарта. Он считал, что его казнь – это божественное наказание за его слабость, когда задолго до этого он дал свое молчаливое согласие на требование парламента казнить своего министра – графа Страффорда. Представление Карла о «божественном праве» не исключало чувство его собственной погрешимости.

Сцена прощания короля со своими двумя младшими детьми нигде не была описана лучше, чем в сдержанном тексте мисс Веджвуд. Его тринадцатилетняя дочь Елизавета написала, что он сказал ей, что «простил всех своих врагов и надеется, что и Бог простит их, и велел нам и всем остальным моим братьям и сестрам простить их». И в конце добавила: «Потом он наказал нам всем простить этих людей, но никогда не доверять им».

Эту последнюю мысль он высказал более четко восьмилетнему герцогу Глостеру. Посадив своего самого младшего сына себе на колени, король сказал: «Они отрубят мне голову и, наверное, сделают тебя королем, но помни, что я тебе говорю: ты не должен быть королем, пока живы твои братья Карл и Яков, потому что они отрубят голову твоим братьям (когда схватят их), да и тебе тоже в конце концов. Поэтому я заклинаю тебя: не позволяй им сделать себя королем». Мальчик твердо ответил: «Сначала меня разорвут на куски».

Как пишет выдающийся историк А.Л. Роуз в введении к этой книге, гражданская война была борьбой за власть. Но еще больше она была борьбой за ограничения и этическую основу власти. Когда король готовился к смерти, его несостоятельность повлияла на развитие «должного процесса», в понимание того, что в политике есть нечто большее, чем элементарные целесообразность, возможность и воля сильнейшего.

Карл просто не знал, как изменить – не уничтожая – конституцию государства, которое он унаследовал. Те, кто живет тремястами годами позже, извлекают выгоду из некоторого, но, наверное, недостаточного прогресса в этом вопросе.

Введение