Казнь короля Карла I. Жертва Великого мятежа: суд над монархом и его смерть. 1647–1649: читать начало книги онлайн

Действенная сила пресвитерианцев была сломлена чисткой в парламенте. Армия отпустила на свободу менее значимых членов их фракции, но весьма предусмотрительно держала в тюрьме более влиятельных лиц. Трое из них были видными фигурами – сэр Уильям Уоллер, Эдвард Мэсси и Роберт Браун. Уоллер был одним из ведущих полководцев армии парламента в первые годы войны. Мэсси – молодой человек, известный тем, что защищал Глостера от короля в 1643 г. и попытался организовать новую пресвитерианскую армию в противовес армии парламента. В этом ему помогал Браун, видный горожанин и шериф Лондона, который во время войны несколько месяцев командовал войсками в центральной части Англии. Теперь, когда эта троица оказалась под стражей, можно было не опасаться, что пресвитерианцы соберут конкурирующую армию.

Более шумными, но в целом менее опасными были двое яростных полемистов пресвитерианской партии – Уильям Принн и Клемент Уокер; оба были исключены из парламента во время чистки. Уокер в своих публикациях вел яростную атаку на Кромвеля и его сторонников под названием «История независимости», но, как только армия захватила власть, из-под его пера стали выходить еще более злобные статьи. Неукротимый пуританин Уильям Принн раскритиковал политику короля в отношении религии и участие королевы в драматическом произведении для театра масок и стал жертвой не менее двух приговоров Звездной палаты во время абсолютистского правления короля. Он лишился ушей, получил клеймо на щеку, был выставлен к позорному столбу, и ему было запрещено заниматься юридической практикой. Когда в 1640 г. парламент начал заседать, он, будучи восстановлен в правах, в течение нескольких лет пользовался за свои страдания популярностью и удовлетворил свою жажду мщения, подвергнув преследованию архиепископа Лауда. Но он был дотошным законником и не потерпел бы посягательств на парламентские привилегии, что когда-то не очень широко практиковалось королем, а теперь этим с большим размахом занималась армия. Он и Уокер – иногда в одиночку, иногда вместе – выступали с протестами против «нынешней парламентской клики», «наймитов Кромвеля», презренного «охвостья» – так назвал его Уокер, – заседающего теперь в Вестминстере.

Тем временем пресвитерианские священники в лондонских церквях с гневом и скорбью читали проповеди о захвате армией власти. Эдмунд Калами в церкви Святой Марии в Олдерманбери собирал большую состоятельную аудиторию – «редко меньше шестидесяти карет» можно было видеть в ожидании в день его еженедельной «лекции». Уильям Дженкин, «афористичный, изящный проповедник», и Корнелиус Берджес, более театральный декламатор и немного демагог, привлекали представителей среднего и нижнего классов общества. Обадия Седжвик в соборе Святого Павла в Ковент-Гардене рассказывал своим состоятельным прихожанам о злодеяниях армии; они уже были прекрасно осведомлены о них, так как аркада их прекрасной пьяццы была превращена в импровизированную конюшню, где солдаты привязывали «своих коней к дверям домов знатных людей, рыцарей и джентльменов». Томас Уотсон с еще большей смелостью прочитал проповедь перед остатками палаты общин в церкви Святой Маргариты в Вестминстере, в которой сказал, что они – вообще не парламент. Их негодование, хоть и настоящее, было мягким: они воздержались от своей обычной практики выразить вотум благодарности, но больше ничего не предприняли.

Священники-пресвитерианцы составляли большинство в Лондоне, но было и красноречивое меньшинство проповедников-индепендентов, которые превозносили армию как орудие Божьего суда. Много любопытных лондонцев толпились во дворе Уайтхолла, чтобы услышать знаменитого армейского капеллана Хью Питера, читающего проповедь войскам на открытом воздухе. Он был хорошо известен своим живым, народным стилем речи и выразительными жестами. И солдаты не оставались разочарованными. Они внимательно слушали, когда Питер заявлял, что королевство – их мать и находится в серьезной опасности; а парламент – ее дурной старший сын, который запер ее и спрятал ключ, чтобы армия, как младший ее сын, не нашла другого способа спасти ее, кроме как выломать дверь. В заключение он уверял, что главнокомандующий или любой другой офицер охотно ответят на любые волнующие их вопросы.

Хорошо известным лондонцам и производившим гораздо более сильное впечатление, чем Хью Питер, был Джон Гудвин, священник конгрегации индепендентов на Уоулман-стрит, который в победно названном памфлете «Встреча права и силы» приветствовал приход армии, чтобы применить исключительное лекарство в исключительных обстоятельствах и защитить народ от предательства и лицемерия пресвитерианцев.

Однако некоторые раскольники, повернутые на мистицизме, были потрясены тем, что армия святых уступила грубым чувственным амбициям и захватила политическую власть. Одним из них был Уильям Седжвик, который несколько месяцев тому назад представил королю свои религиозные размышления под заголовком «Листья с дерева жизни», однако получил их обратно с комментарием: «Автору необходимо выспаться». Несмотря на такое пренебрежительное поведение, Седжвик был потрясен угрозой жизни Карла. В открытом письме Ферфаксу он уверял его, что армия могла бы каким-то необъяснимым образом выполнять работу Бога, так как Бог знает, как поступать и с врагами, и с друзьями. Навуходоносор или даже сам дьявол невольно делали за Бога его работу. Но ни в каком другом смысле армия не является инструментом Небес. Напротив, солдаты полны гордыни и тщеславия, а их мысли – кровавы.

По причинам, которые были вовсе не мистическими, а больше практическими, левеллеры тоже смотрели на этот новый поворот событий с подозрением, видя в нем волю и руководящую роль Кромвеля и его зятя Айртона и опасаясь, что далеким от обеспечения свободы, справедливости и мира результатом будет военная тирания под руководством Кромвеля.

Бунты во время войны высвободили новые силы и стимулировали новые требования народа. Движение левеллеров было самым мощным в Лондоне и еще сильнее в армии. Рядовыми в армии были молодые люди – сыновья йоменов, торговцев, ремесленников. Они представляли ту часть народа Англии, которые редко – до нынешних времен – поднимали голос в политике. Очень немногие из них были – в любом формальном смысле – образованными. Многие были неграмотны. Но с тех пор, как парламентские вооруженные силы весной 1645 г. были реформированы в Армию нового образца, эти солдаты, многие из которых находились в возрасте формирования мышления и были внушаемыми, подверглись моральному, духовному и интеллектуальному влияниям, которые не только дисциплинировали их тело, но и дали им уверенность и просвещение как мужчинам. Проповеди, которые они слушали, убедили их в том, что они воюют за правое дело. Победы, которые они одерживали, доказывали, что их лозунг «С нами Бог» выражает несомненную правду. Свободное изложение Библии и свободное обсуждение научили более умных из них развивать и доверять своим собственным способностям рассуждать. Они стали ценить себя выше как христиан и как граждан.

В промежутке между двумя войнами в армии имели хождение всевозможные памфлеты; религиозные идеи и политические учения обсуждались свободно, а имя и принципы Джона Лилберна стали знакомы всем. Солдаты стали требовать гораздо большего, чем парламентские привилегии и реформа церкви, за которые и шла война. Они хотели, чтобы было расширенное избирательное право, более частые созывы парламента, более простое и лучшее отправление правосудия, а также чтобы были отменены торговые привилегии, которые мешали менее состоятельным торговцам. Главные пункты программы были изложены в ноябре 1647 г. в «Народном соглашении» – документе, который продвигали армейские левеллеры и который был предназначен стать основой мира.

Несвоевременная попытка бегства, предпринятая королем, бунт левеллеров в армии, такой же несвоевременный, и, наконец, начало второй войны привели к тому, что «Народное соглашение» было оставлено без рассмотрения. К зиме 1648/49 г. левеллеры в армии стали слабее, чем год назад, и утратили своего самого главного сторонника среди офицеров – острого на язык полковника Рейнсборо, который был убит роялистами в Донкастере.

Приверженцев левеллеров в чинах вдохновляли и организовывали во время двухлетнего мирного затишья между войнами. После полугода возобновившихся боевых действий их ядро осталось, но многие из тех, кто принял идеи левеллеров в месяцы бездействия, когда разговоры или споры были главным занятием, потеряли к ним интерес, снова оказавшись в боях. Офицеры, которых они критиковали как вельмож во время мирной передышки, снова стали их командирами в сражениях, которые принимали решения, рисковали своими жизнями вместе с ними, приносили им победу. Движение левеллеров в армии стало слабеть по мере того, как стали восстанавливаться былое доверие и традиционные обязательства между руководителем и подчиненными, мелкопоместным дворянством и арендаторами, хозяевами и слугами под примитивными стрессами войны. Когда война закончилась, жгучее негодование на короля, который был ответствен за вспышку этой второй войны со всем ее бесполезным кровопролитием, ощущали в равной степени и офицеры, и рядовые. Отсюда и ходатайства о правосудии над Великим преступником – королем.

Но это смелое решение – уничтожить короля – затмевало более важные, но менее страшные требования предыдущей войны. Лидер левеллеров Джон Лилберн, который не участвовал в летних сражениях, осознал это и сразу же понял, как его старые враги, гранды, могут обратить это себе на пользу, сосредоточив все действия и внимание на уничтожении короля, а впоследствии отказавшись удовлетворять любые другие требования реформ.

Лилберн впервые привлек к себе всеобщее внимание как молодой человек, по возрасту чуть старше мальчика, когда получил жестокий приговор от королевского правительства за распространение брошюры против епископов. Подвергшись бичеванию на улицах и будучи привязанным к позорному столбу в Вестминстере, он довольно красноречиво обратился к толпе и демонстративно раздавал экземпляры оскорбительной брошюры даже во время наказания. Это был стройный, лихорадочный, привлекательный молодой человек, обладавший быстрым умом и неугасимым духом.

Когда был созван Долгий парламент, Кромвель взялся за его дело и добился его освобождения. Позже, когда разразилась гражданская война, Лилберн отличился как солдат и дорос до звания подполковника. В 1645 г. он ушел в отставку по соображениям совести, не желая давать присягу, навязанную офицерам Армии нового образца. Начиная с того момента его недоверие к Кромвелю стало расти. Теперь Лилберн в памфлете и ходатайстве выступал за общественные реформы: реорганизацию правосудия, расширение избирательного права, более частую смену парламента и отмену торговых привилегий, которые мешали простому человеку. Так как его методы нападения часто были клеветническими и личными, он постоянно и шумно вступал в конфликт с законом. Он никогда не молчал, редко находился вне стен тюрьмы и неуклонно приобретал все большие популярность и влияние в войсках и среди мелких лондонских торговцев, чьи интересы отстаивал. Самому ему не нравилось слово «левеллер», потому что ни он, ни его последователи верили не в «уравнивание», а в общество, которое откроет возможности, будет справедливым к маленькому человеку и предоставит ему лестницу, чтобы подняться повыше в этом мире. Кромвель, ставший когда-то его благодетелем, теперь был осуждаем как «гранд», «шелковый Индепендент», предатель дела, за которое велась война. Лилберн в равной степени не доверял как офицерам, которые были людьми, обладавшими положением в обществе и собственностью, как сам Кромвель, Айртон, Ладлоу, Уолли, так и людям, которые, подобно Харрисону, Джону Оки, Прайду и другим, сделали карьеру благодаря своим заслугам. Те, кто не был грандами по рождению, стали ими ради выгоды и были «креатурами» Кромвеля.

Когда летом 1648 г. война разразилась снова, парламент освободил Лилберна из тюрьмы не из какой-то любви к нему или симпатии к его идеям, а для того, чтобы он противодействовал Кромвелю и тем самым подрывал единство армии.

Они неправильно оценили характер Лилберна. А он был безоговорочно сосредоточен на самом себе. Все, что писал, было основано на его личном опыте и проиллюстрировано ссылками на собственные достижения и страдания, а также на несправедливые махинации его врагов. Но при этом лично для себя ему много не надо было; он не желал мести. Лилберн хотел свободы для таких людей, как он сам, законодательной реформы и ограничения привилегий. Молодой человек знал, что если он вызовет разногласия в армии и подорвет авторитет Кромвеля, то просто укрепит власть парламента, который, по его словам, не отстаивал «ничего, заслуживающего похвалы или симпатии… в отношении свобод и вольностей народа».

Сразу же после своего освобождения он написал Кромвелю: «Я не отступлю ни от своих изначальных принципов, которым посвятил жизнь, ни от вас, если вы тот, кем должны быть, и тот, как о вас сейчас говорят». Пока длилась война, он держал парламент в курсе требований левеллеров, подавая ходатайства об упразднении десятины и торговых привилегий, освобождении людей из долговых тюрем, реформе уголовного законодательства, особенно в отношении смертной казни, о более милосердном обращении с бедняками. Как только роялисты потерпели поражение, он безапелляционно написал Кромвелю письмо, в котором настаивал, что свобода народа при справедливом правительстве – «единственное подразумеваемое окончание войн».

Ответ пришел косвенный. Очевидно, подстрекаемая Кромвелем группа его приверженцев во главе с бывшим лондонским торговцем льняными товарами, молодым полковником Робертом Тичборном, увидела Лилберна в лондонской таверне «Лошадиная голова», где заявили, что, по их мнению, первым делом нужно отрубить королю голову, провести чистку парламента и распустить его. Лилберн начал закипать. Король – злодей, а парламент – посмешище, но если армия уничтожит их обоих, «управление королевством перейдет к ней, и все будет зависеть от ее воли и мечей» – ситуация, при которой народ может оказаться в большем рабстве, чем «когда-либо при короле». Должны быть приняты меры предосторожности: с королем ничего нельзя делать до тех пор, пока не будет избран свободный парламент в соответствии с реформированным избирательным правом, чтобы действительно стала известна воля народа. При этом «господа индепенденты», как назвал их Лилберн, стали «крайне несдержанны», но после повторного обсуждения согласились-таки создать комитет, состоящий частью из представителей армии, а частью из гражданских лиц, для принятия решения, как наилучшим образом осуществить программу левеллеров.

Вследствие всего этого некоторые уступки левеллерам были сделаны Айртоном при составлении Ремонстрации, которую 20 ноября армия представила в парламент. Но Лилберн все еще не был удовлетворен. Приехав в Виндзор, чтобы противопоставить грандам новые аргументы, он нашел Айртона в Бартер-Инне, где тот готовился к походу на Лондон. Лилберна охватило негодование. По его словам, этот был проект «самого отчаянного озорства». Захватить парламент, вывести короля на суд – все это бесполезные и ошибочные шаги, если армия сначала не обеспечит «достаточной безопасности народу для будущего установления его свобод и вольностей». Айртон был нетерпелив и зол, но полковник Харрисон («изящный позолоченный Харрисон», как насмешливо написал Лилберн) был настроен примирительно, и это было удачей, так как Лилберн был уже на грани того, чтобы поднять в Лондоне своих приверженцев на демонстрацию против армии. В конце концов его умиротворил план нового «Народного соглашения», которое будет разработано представителями парламента, армии и левеллеров.

Таким образом было получено согласие левеллеров на первый шаг к суду над королем. Но Лилберна перехитрили. Он был прав, когда доказывал, что следует обеспечить «достаточной безопасности народу» до, а не после похода армии на Лондон. Как только гранды взяли бы власть в свои руки, утвердившись в столице и взяв под контроль парламент, то позаботились бы, чтобы никакое «Народное соглашение», разработанное в сотрудничестве с левеллерами, не отняло бы власть из их умелых рук.

Такова была опасность, с которой столкнулись Кромвель и армия при планировании суда над королем. Разгромленные и подавленные роялисты, красноречивые и непримиримые пресвитерианцы – все они противодействовали суду над королем, основываясь на долге и морали. Наконец, были еще более неуловимо опасные левеллеры, которые одобряли суд над королем и даже казнь короля, но лишь как часть более далеко идущей революции, которую гранды, тогдашние архитекторы судьбы нации, не имели никакого намерения допустить.

Глава 4

Встреча права и силы

15 декабря 1648 – 6 января 1649

В замке Херст король свободно разговаривал со своими тюремщиками, так как ему больше нечего было терять и незачем соблюдать осторожность. Он был спокоен, даже весел. Горькое смирение, которое, по-видимому, доминировало в его настроении в последние дни пребывания в Ньюпорте, уступило место удивительному оптимизму. Карл напомнил этим надзирателям, что не существует такого закона, по которому можно судить короля. Если армия серьезно угрожает его жизни, то, несомненно, ей будут противодействовать магнаты в Сити; могут вмешаться иностранные государи, и, по всей вероятности, состоится вторжение роялистов из Ирландии. Все это звучало правдоподобно, и Карл, наверное, сам верил в это. Было трудно, почти невозможно для человека, который всю жизнь был убежден, что действует по Божественному поручению, принять мысль, что его могут судить и приговорить люди, над которыми его поставил Господь. Он был все еще уверен, что большинство его подданных желают снова увидеть его на троне и что армия сказала гораздо больше, чем подразумевала в своей Ремонстрации. Он также какое-то время, по-видимому, верил, что угроза суда была для того, чтобы попугать его и заставить отказаться от божественно дарованных прав на корону.

В Лондоне среди запрещенных листовок, продаваемых на улицах, появилась декларация, якобы написанная его рукой. На ней не было обозначено имя типографа из страха перед преследованиями. Король, возможно, поручил составить такое послание одному из своих преданных придворных, кто находился с ним в последнюю ночь его пребывания в Ньюпорте, – Ричмонду или Линдси. Или он мог тайно отправить его из замка Херста, когда, по крайней мере, однажды он сумел отослать сообщение своему преданному слуге за его стенами. Также возможно, текст декларации был написан журналистом, работавшим на роялистов. В декларации – был ее автором король или нет – с достоинством выражалась его точка зрения – убежденность, что на нем нет никакой вины, и его покорность Божьей воле: «Нет ничего, что может более препятствовать долгожданному миру для этого народа, чем незаконные действия, которые допускают, что слуги могут стать хозяевами и стремиться к демократии… Я снова заявляю всем любящим меня подданным (и один Господь знает, уж не в последний ли раз), что я честно добивался мира и что мои мысли были искренними и чистыми, без всяких дурных целей, и не осталось ничего такого не сделанного мной, что моя совесть позволила бы мне сделать…»

Полковник Харрисон, выполнявший приказ перевезти Карла в Виндзор (как предварительный шаг перед судом над ним), прибыл в замок Херст 7 декабря после наступления темноты. Он отдал необходимые распоряжения коменданту замка по перемещению оттуда короля и уехал на следующий день, чтобы проконтролировать меры безопасности по пути его следования. Карл не видел его, и с ним никто не советовался, но он выразил свое удовлетворение, узнав, что ему предстоит переехать в Виндзор.

Спустя три дня король тронулся в путь, находясь всю дорогу под бдительной охраной. В первый день он обедал недалеко от Редбриджа в доме леди Ноллис. В Винчестере, где провел ночь, его принимали мэр и члены Городского совета со всеми церемониями, будто это был праздничный выезд короля во времена, когда он был у власти. Ему была вручена булава как символ власти, и он с эскортом въехал в город, где собрались многие мелкопоместные дворяне в своих лучших нарядах, чтобы поцеловать ему руку. После отъезда короля комендант упрекнул мэра, что тот все так организовал, и мэр передал парламенту свои извинения, но, похоже, со стороны тех, кто отвечал за короля, не было попыток вовремя вмешаться в происходящее.

Из Винчестера путь короля пролегал по открытой холмистой местности, где раньше происходили интенсивные бои в поворотный момент войны. Он проезжал мимо длинной деревни Алресфорд, которая была полностью сожжена в ходе сражения в марте 1644 г., – это было первое серьезное поражение, которое потерпели его войска. За Алрес-фордом началась более населенная холмистая местность. Эскорт остановился пообедать в Элтоне, где за пять лет уже поросли травой следы заставы на церковном дворе – место героической обороны отряда роялистов, противостоявшего превосходившим силам противника.

Вдоль дороги собирались группы мужчин и женщин, чтобы посмотреть, как король будет проезжать мимо, некоторые из них издавали приветственные возгласы, кто-то кричал: «Боже, храни ваше величество!» Между Элтоном и Фарнемом Карл увидел хорошо вооруженный конный отряд, стоящий у дороги. Его командиром был привлекательный мужчина, красиво одетый в бархатную шляпу и новое пальто из буйволовой кожи, «перехваченное на талии малиновым шелковым шарфом с густой бахромой». Сделав знак своему слуге Герберту, король спросил, кто это может быть, и узнал, что это полковник Харрисон, фанатик, который, как он думал, хотел убить его и который первым дал ему прозвище-обвинение «кровавый».

В тот вечер, когда король разместился в Фарнеме, он поговорил с Харрисоном. Карл был любезен и льстив, сказал, что он неплохой физиогномист и видит, что Харрисон храбрец. Он слышал, что его собеседник участвовал в заговоре с целью его убийства, но не верит этому сейчас, когда встретился с ним. Красавец Харрисон («изящный и позолоченный», по выражению Джона Лилберна) вежливо ответил: что касается заговоров и убийств, то он «ненавидит такие низкие, темные делишки». Король может успокоиться: то, что ему предстоит, «будет открыто глазам всего мира».

В Фарнем, как и в Винчестер, мелкопоместное дворянство и сельские жители приходили толпами, чтобы увидеть короля, а некоторые приносили больных детей, чтобы он излечил их своим королевским прикосновением. Харрисон, по-видимому, не делал никаких попыток остановить их. Количество и выучка его подчиненных были достаточной гарантией. На следующий день они выехали в Бэгшот. Дорога была топкая, более подходящая для лошадей, чем для карет. Карета из Уэст-Кантри с дюжиной пассажиров перевернулась на Бэгшот-Хит всего неделей раньше; смертельное ранение получил один из путешественников, торговец из Эксетера. Роялисты распустили слух, что как раз перед этим несчастным случаем тот говорил своим попутчикам, что повешение будет слишком милостивым наказанием для короля. За это святотатство Бог в одно мгновение поразил его насмерть.