Казнь короля Карла I. Жертва Великого мятежа: суд над монархом и его смерть. 1647–1649: читать начало книги онлайн

В Бэгшоте король пообедал с лордом и леди Ньюбург – деятельными молодыми людьми и известными роялистами. Карл сам предложил их, и Харрисон, очевидно, согласился, потому что не было никого другого подходящего. Он доверял своей бдительности и бдительности своих солдат, которая позволила бы ему сорвать любой план побега, осуществить который могли попытаться либо Ньюбург, либо, что более вероятно, его жена. Десять лет назад она была леди Кэтрин Ховард – своевольная девица и одна из вызывающих восхищение красавиц двора, которая сбежала с двоюродным братом короля лордом д’Обиньи. После его гибели в битве при Эджхилле она играла заметную роль в знаменитом заговоре 1643 г. с целью захвата Лондона и переносила депеши, спрятанные у себя на груди, через вражеские боевые порядки.

Ньюбурги приняли короля с максимальным радушием, которое их дом и время года могли предоставить. С полковником Харрисоном и его людьми они были осторожны и корректны, хотя с возмущением заметили, что он поставил охрану у каждой двери. Во время обеда из конюшни сообщили, что королевский конь хромает. Лорд Ньюбург немедленно вызвался предоставить ему свежего коня. Он страстно любил скачки, и его кони славились. Но Харрисон не был застигнут врасплох. Он ожидал, что у Ньюбургов есть план спасения короля, и был уверен, что если Карл и попытается сбежать на самой быстрой лошади лорда Ньюбурга, то это ему не удастся.

Ко времени окончания обеда уже наступили зимние сумерки, и лил непрекращавшийся дождь. Харрисон расставил своих людей вплотную вокруг короля и обратил его внимание на качество и прекрасное состояние их лошадей. Зная, что у него нет никаких шансов против них, Карл не пытался бежать.

Через темноту, холод и проливной дождь король достиг Виндзора, где криками: «Боже, благослови ваше величество и пошли ему долгое царствование!» – его приветствовали промокшие насквозь роялисты, поджидавшие его на улицах. Когда король проехал, они пошли сушиться и выпить за его здоровье в гостинице «Бартер» и других местах и так шумели, что из замка прибыл отряд мушкетеров и заставил их разойтись.

Тем временем короля в замке принимал нервничающий и любезный комендант – полковник Уичкот. Когда он прошел во внутренний двор, то увидел герцога Гамильтона, стоявшего на коленях в грязи. Будучи когда-то королевским шталмейстером и на протяжении многих лет пользовавшийся самым большим доверием и менее всего заслуживавшим его советником короля по делам Шотландии, Гамильтон закончил свою крайне неудачную карьеру, приведя вторжение шотландцев прошлым летом к позорному разгрому. Он тоже теперь был пленником в Виндзоре. Но сделал кое-что, чтобы исправить свои ошибки. Ожидали, что после своего пленения купит себе жизнь, возложив на короля вину за вторжение. Лондонские новостные листки доверительно сообщали, что он сам предложил сделать это и даже уже сделал. На самом деле отказался говорить.

Теперь, когда к нему подошел король, Гамильтон со слезами на глазах поцеловал его руку и сказал лишь: «Мой дорогой господин…»

«Я действительно был им для вас», – произнес король. Что еще он мог добавить, Гамильтон так никогда и не узнал. Короля окружила охрана, и он пошел дальше, предоставив Гамильтону следовать за собой, «глядя на него до тех пор, пока его глаза могли его видеть, зная, что больше не увидит его».

В замке король обнаружил, что для него уже подготовлена его собственная спальня, в камине горел огонь. Где-то в этой темной кроличьей норе – замке, кроме него самого, пленниками были и люди, которые ему служили. Он спросил, кто еще здесь находится, но, когда ему ответили, ничего не сказал. Он подошел к огню и долго стоял молча, опершись о спинку стула. Возможно, его мысли были с Гамильтоном, который так много лет был его придворным, компаньоном и другом. Этот румяный, уверенный в себе, многоречивый человек, всегда наготове с советом – всегда ошибочным, так много говоривший о том, что он сделает для своего господина, и такой жалкий в своих действиях: он видел его только что в последний раз, сломленного, седого, стоящего на коленях под дождем.

Но, возможно, его мысли обратились – как это часто бывало в эти дни – к тому, кто уже давно был мертв, – властному и тяжелому в общении человеку, которого никто из них (уж точно не Гамильтон) не любил в дни, когда тот был у власти, – умевшему красиво говорить, надменному Страффорду – министру, которого он сам послал восемь лет назад умиротворять парламент и народ. За последние месяцы он несколько раз говорил, что не чувствует за собой никакой вины за кровь, пролитую в гражданской войне, потому что он сражался за правое дело, но кровь Страффорда тяжким бременем лежала на его совести, потому что он дал согласие на его смерть, зная, что тот невиновен. За этот грех, более отвратительный для короля, чем для простого человека, Бог продолжал наказывать его.

Пока король ехал в Виндзор, Военный совет и остатки палаты общин готовились к суду над ним среди гула слухов и предположений. Многие все еще верили, что суда не будет и уж, безусловно, не будет казни. Возможно, они «страхом доведут его до того, что он откажется от королевского достоинства». Возможно, весь этот процесс – всего лишь заговор Кромвеля, который в конце осудит своих сподвижников и вернет короля на его законное место «на своих собственных плечах». Или, возможно, гранды намерены восстановить короля на троне с уменьшенными полномочиями, как венецианского дожа, а затем обрушиться и искоренить своих настоящих врагов – левеллеров. Другим более мрачным предположением было то, что короля облачат в его королевские одежды и публично снимут их в Вестминстер-Холле.

Эта последняя фантазия могла быть как-то связана с широко освещаемым приездом в Виндзор королевского портного с чемоданом новых предметов одежды. Заказ на них был сделан во время переговоров в Ньюпорте. Красивые костюмы, отделанные золотой и серебряной тесьмой, роскошная, подбитая мехом мантия и черный бархатный плащ на атласной подкладке планировались для его возвращения в Вестминстер как короля. Они подоспели как раз к его судебному процессу. И что было более радостно, они подоспели к Рождеству, когда король, обедая в официальной обстановке под балдахином, нарядился ради такого случая.

Это был почти последний раз, когда соблюдался церемониал. Соображения безопасности и расходов подсказали все изменить. Немедленно после прибытия короля в Виндзор Харрисон был вызван играть свою роль на Военном совете, где он был главным сторонником Кромвеля. Так как было ощущение, что безопасность короля требовала больше внимания, чем комендант Виндзорского замка мог уделить ей с учетом других своих обязанностей, то на замену Харрисону был отправлен полковник Мэтью Томлинсон. Томлинсон был молод – ему было едва за тридцать, он был помещиком-пуританином из Йоркшира. Как сторожевой пес короля на последние пять недель его жизни, он был хладнокровен, знал свое дело и в целом имел хорошие манеры. Король счел его сносным, но едва ли благожелательным. Томлинсон получил указание сократить количество личных слуг короля до шести человек, держать дверь его комнаты под постоянной охраной, организовать присутствие днем и ночью по крайней мере одного офицера рядом с королем, за исключением того времени, когда король молился, и позволять ему делать гимнастику только на террасе.

Даже в замке Херст, даже во время последней поездки в Виндзор соблюдалась древняя традиция: люди имели право видеть своего короля. Его официальные приемы пищи всегда давали возможность посетителям войти в комнату и на расстоянии наблюдать, как его слуги выполняют свои ритуальные действия – устанавливают для него стул, держат его перчатки, снимают крышки с блюд и формально снимают пробу с того, что он ест и пьет, в качестве меры предосторожности от отравления, режут для него мясо, наливают ему вино и подают ему тарелку или чашку, салфетку или розовую воду, стоя на одном колене. В тесный и мрачный замок Херст приходило мало посетителей. В Фарнеме и Винчестере комната была набита битком.

Но у Томлинсона был приказ никого не пускать в покои короля, за исключением тех людей, которые должны были охранять или прислуживать ему, и их личных слуг. Никакие благоговейные, любопытствующие, дружелюбные или враждебно настроенные посетители больше не будут в изумлении смотреть на него, раскрыв рот, когда он сидит под балдахином, изящно ест, помогая себе пальцами, или потягивает из своего кубка кларет или воду.

Поддержание королевского церемониала в таких условиях влекло ненужные расходы, и 27 декабря из Военного совета пришло распоряжение больше не соблюдать никаких церемоний. Карл принял это известие без каких-либо эмоций, но заметил, что будет принимать пищу в своей комнате (как отмечает его главный слуга Томас Герберт), просто выбирая блюда из ежедневного меню. Он все еще не подвергался ни материальным лишениям, ни дискомфорту, но был изолирован от любой сочувствующей компании, за исключением своих собак. Его слуги были назначены парламентом с самого начала его плена, и только в Ньюпорте во время переговоров он наслаждался коротким периодом, когда ему прислуживали некоторые его старые придворные. Но в замке Херст, как и перед этим в Карисбруке, уже были назначенцами его противников и выполняли свои обязанности хотя и корректно, но без теплого отношения. Терпение и достоинство короля в его угнетенном положении иногда смягчали их чувства, но у слуг, главным образом низкого ранга, иногда рождалось безрассудное желание помочь ему, или же хорошая взятка от какого-нибудь роялиста гарантировала доставку записки от друзей.

Некоторые из состоящих при короле не испытывали ничего, кроме неприязни. Энтони Майлдмей, который резал для Карла мясо на протяжении всего периода его плена, недоброжелательно описал короля в письме к своему брату как «самого вероломного человека, который когда-либо жил на свете». Он назвал прислуживание королю «невыносимым», но тем не менее продолжал оставаться на своем месте, очевидно, в надежде получить награду от своих настоящих хозяев в парламенте и армии. Брат, которому он написал, уже много лет был хранителем сокровищницы британской короны, но поддерживал парламент в войне, и было известно, что он распорядился некоторым принадлежавшим королю имуществом в свою выгоду. Весьма вероятно, король на самом деле ухитрялся сделать выполнение его служебных обязанностей по уходу за ним для Энтони Майлдмея максимально невыносимым, так как считал этих братьев парочкой неблагодарных мерзавцев. Но хотя число королевских слуг и было сокращено сначала в замке Херст, а затем более радикально в Виндзоре, Майлдмей остался на своем месте – военные знали, что могут ему доверять.

Чуть большей удачей для короля было присутствие Томаса Герберта, который много лет спустя написал оправдывающий себя отчет о своей службе, в котором подчеркивал свою преданность. И хотя в действительности он не был преданным слугой, но явно знал свое дело и, во всяком случае, был учтив. Будучи хитрым и не поддающимся эмоциям человеком, обладая острым чувством собственного превосходства, он пришел в негодование, когда вскоре после Рождества узнал, что его собственный слуга, получивший хорошую взятку от агента роялистов, пронес в замок два письма от королевы и спрятал их в стульчаке короля. Они были найдены раньше, чем дошли до короля. Слугу допросили, и тот назвал имя агента, им был майор Босвил, который и раньше находил способы передавать королю письма и в поисках которого армейские ищейки вскоре уже прочесывали закоулки Саутуорка. Что касается Герберта, то в армии знали, что «не было ни одного случая» подозревать его лично.

Гораздо более благожелательным персонажем был интеллектуал Джеймс Харрингтон. Будучи широко эрудированным человеком, почерпнувшим политические взгляды из своего классического образования, он был также и несколько эксцентричен. Харрингтон был очень обаятелен, имел светлый ум и не лез в карман за словом, и король, по-видимому, получал удовольствие, периодически устраивая с ним «битву умов». Харрингтон же со своей стороны, по словам очевидцев, восхищался тем, как король защищает епископальную систему. По прибытии в Виндзор от всех прислуживавших королю людей потребовали клятвы, что они будут доносить обо всем, что смогут услышать о планах роялистов организовать бегство короля. И хотя Харрингтон был готов пообещать лично ничего не делать для помощи королю, он не доносил на других и в результате был вынужден покинуть свой пост.

В Уайтхолле строились планы суда над королем. В когда-то многолюдном парламенте дела шли вяло, а посещаемость была такая неактивная, что в палате общин зачастую было трудно собрать необходимый кворум из 40 человек. Палата лордов уменьшилась еще больше, и репортеры насмешливо говорили, что, когда вся полудюжина лордов прибывает в палату, они сидят у камина и рассказывают друг другу байки. Центр деятельности находился не в парламенте, а в штабе армии в Уайтхолле. Когда-то королевский дворец стал беспорядочным смешением казарм, канцелярий и залов для собраний. Здесь Ферфакс, его превосходительство главнокомандующий, шагал по коридорам в тревожном замешательстве и хранил благоразумное молчание по всем ключевым вопросам. Сюда приходил Кромвель из палаты общин с теми своими соратниками-военнослужащими, которые также были членами парламента: Харрисоном, Флитвудом, Хатчинсоном, Айртоном, Инголдсби, Ладлоу и Корбетом. Когда дела задерживали допоздна, он занимал здесь богато обставленную спальню, которой давно уже никто не пользовался. Здесь Айртон и Харрисон вдвоем делили одну из комнат меньших размеров после поздних и изнурительных заседаний; иногда они спали в одной постели. Здесь собирался Военный совет, чтобы обсудить каждый последующий шаг к судебному процессу над королем, и здесь несколько раз его члены встречались с Джоном Лилберном и представителями партии левеллеров, чтобы решить, какое правление должно быть в Англии после смерти короля.

Лилберн не терял время на организацию совместных заседаний левеллеров, солдат и парламентариев, которые ему предлагали провести Айртон и Харрисон в Виндзоре, чтобы успокоить его, прежде чем они пойдут на Лондон. Он пошел дальше: он не только составил, но и распечатал программу реформ, которую они совместно теперь положили на стол перед Военным советом. Если Лилберн думал, что она будет принята без проволочек, то вскоре лишился этих иллюзий. Офицеров Военного совета волновала свобода вероисповедания, но их не интересовали – или они к ним враждебно относились – требования левеллеров более равномерного распределения представителей народа в парламенте, большей социальной и гражданской справедливости и отмены церковной десятины, которая делала священнослужителей обузой для бедняков. Лилберн быстро увидел, что армейские гранды намереваются задушить его предложения лавиной аргументов, а затем изменить или уничтожить его программу. Было заметно, что за последние тринадцать месяцев представители простых солдат в Военном совете сократились до нуля. Теперь это был просто Совет офицеров.

Были выбраны четверо представителей левеллеров для участия в обсуждениях. Но число пришедших на них грандов не было ограничено. Кромвель редко присутствовал на них, но приходили и часто выступали люди, которых Лилберн называл «полковниками-ставленниками». Ферфакс, который председательствовал на долгих дебатах 14 декабря, не пытался дать левеллерам возможность высказаться. Он позволял Айртону снова и снова брать слово, в то время как Лилберну и его друзьям было трудно изложить свою программу. Однажды послушать обсуждение заскочил настырный турист Джон Эвелин и увидел на месте председателя самого Айртона. Его потрясла безнравственность обсуждаемых демократических предложений, но не меньшее потрясение он испытал от «беспорядочности и неуважительности» препирательств, от грубости языка, который использовали эти «молодые, неотесанные люди с дурной репутацией».

Безусловно, произошло несколько сердитых обменов мнений. По словам Лилберна, они проспорили далеко за полночь, и он со своими друзьями услышали от своих оппонентов немало «низких и недостойных слов». В конце концов он в гневе вызвал их всех по отдельности на дуэль. Естественно, они не приняли вызов. Задолго до того, как соглашение было достигнуто, Лилберн ушел, заявив, что считает неприемлемым находиться среди такой «банды лживых, мошенничающих плутов». Несколько дней спустя он представил Ферфаксу «Призыв к общему праву и свободе». В нем он жаловался на нечестность дебатов, заявлял, что будущее счастье всей страны теперь находится в руках армии, и предостерегал главнокомандующего «от того, чтобы всеми возможными способами мы и вы не подчинились разрушительным интересам или людям, их продвигающим… Разрушая всю власть, вы взяли на себя заботу, защиту и реставрацию [наших справедливых свобод]… В высокой степени важно для вас на том посту, на котором вы находитесь, чтобы вы не были прямолинейны или узколобы по отношению к вашим друзьям в вопросах свободы или устранения известного недовольства, а были великодушны, зная его крайние причины в эти времена. И поэтому, как во всех ваших ремонстрациях, документах и декларациях вы делали свободы народа своим знаменем и штандартом, за который сражались, так и теперь (когда вы взяли всю власть в свои руки) пусть мир увидит, что вы это и имели в виду на самом деле… раз вы уже так сильно вовлечены в это, сделайте это, используя всю вашу власть, чтобы Господь был прославлен вашим успехом, а мы и все добропорядочные люди получили бы одобрение стоять рядом с вами, а люди наслаждались бы долгожданным миром, которых мы желали бы сделать абсолютно свободными и счастливыми с помощью армии… чтобы эта армия, ваше превосходительство, и ее достойные офицеры вызывали радость и ликование у всех будущих поколений этой страны».

Ферфакс не разделял идеи Джона Лилберна. Что бы ни думал о суде над королем, он был заодно с Кромвелем и другими грандами, полагая, что вольности, свобода и счастье народа зависят от сохранения общественной иерархии и политических прав привилегированного класса, к которому принадлежал. Он верил в измененную религиозную терпимость, но не верил, что ничего, кроме анархии, не может вырасти из отмены церковной десятины, реформы избирательного права, изменения рамок правления и исполнения закона. Ферфакс не ответил.

Но это не имело значения. Лилберн и не предполагал, что ему ответят, поэтому не ждал ответа. Еще до конца декабря он уехал из Лондона на Север. Его отъезд в такой критический момент, когда левеллеры призывали дать какие-то объяснения, а объяснение, которое он сам дал, могло быть правильным, кажется для него нехарактерным. Он был бедным человеком, имевшим большую семью, и ему давно уже были выделены парламентом 3000 фунтов компенсации за перенесенные им страдания во времена королевской власти. Но деньги так и не были выплачены. В декабре 1648 г. он подал в палату общин предложение дать ему возможность получить их с имений роялистов – сторонников Карла I в Дареме. Лилберн был полон решимости добиться принятия этого решения в парламенте до смерти короля, подозревая, что, когда короля не станет, а гранды «полностью залезут на трон», он может тщетно ожидать своей награды. Таким образом, его внимание было разделено между требованиями своих последователей и своим частным делом, и, когда 18 декабря его денежная компенсация была утверждена, он уехал из Лондона на Север, чтобы получить деньги, и вернулся только после смерти короля.

Даже учитывая ужасающую бедность, в которой Лилберн, его страдалица-жена и растущая семья обычно пребывали, его поведение кажется странным для человека, который редко подсчитывал, во сколько ему обойдутся его политические действия. Другие причины для отъезда напрашиваются сами собой. Возможно, он не желал оставаться в Лондоне во время суда над королем, который не одобрял. Вероятно, он также в бессильном гневе понимал, насколько ловко его обхитрили гранды, навязав ему решение о судьбе короля. Ведь если бы он предпочел остаться в Лондоне, чтобы поднимать шум среди своих сторонников и создавать трудности для Кромвеля и армии, кто от этого выиграл бы? В конечном счете только роялисты. Разжигая беспорядки в Лондоне и волнения в рядах армии, он мог бы остановить процесс над королем и создать что-то вроде анархии в общественных делах. Но этим он не приблизил бы реализацию программы левеллеров и не усилил бы никого, кроме сторонников короля. Все это он, вполне вероятно, понимал. Когда проклинал армейских военачальников за их ловкие подтасовки, то делал это потому, что они поставили его в такое положение, когда он не мог нанести им удар, не причинив большего вреда своему собственному делу, чем их.

Так как Лилберн уехал, то левеллеры едва ли могли создать большие проблемы во время судебного процесса над королем. Однако состояние лондонского Сити все еще было причиной для беспокойства. Священники-пресвитерианцы продолжали активно осуждать армию со своих кафедр и открыто публиковать обвинения в печати. Был арестован один лондонский шериф – воинствующий пресвитерианец Браун, но большинство состоятельных жителей города симпатизировали взглядам пресвитерианцев и исключенным членам парламента. Более того, был избран лорд-мэр, когда и в парламенте, и в Сити все сильнее разгоралась надежда, что подписание Ньюпортского договора состоится и что король вскоре вернется к себе домой в столицу. Очевидно, по этой причине выбор Сити пал на Абрахама Рейнардсона из компании «Мерчант Тейлорз», известного своими симпатиями к роялистам. Рейнардсон, без сомнения, как только будет заключен мир, с нетерпением ждал встречи с ним при стечении радостных толп народа у ворот Темпл-Бара, который в высшей степени подходил для выполнения этой задачи. Вместо этого он оказался лицом к лицу с военной оккупацией армией, которая угрожала убить его монарха.

Присутствие этого лорд-мэра и большинства членов городского управления, лишь на йоту менее враждебных, требовало, чтобы был найден какой-то способ контролировать Сити. Наилучшим образом это можно было сделать, введя в Городской совет – якобы представительное собрание горожан – людей, поддерживавших армию. И снова Филип Скиппон, опытный командир обученного отряда лондонского ополчения, сослужил армии службу. Накануне чистки в парламенте он использовал свое влияние, чтобы обеспечить отвод обученных отрядов из Вестминстера и освободить место для людей полковника Прайда. Теперь он приобрел вес в палате общин, где представлял небольшой город Барнстапл в юго-западной части Англии, и, «глядя так кротко, будто хотел произнести молитву», внес предложение, чтобы ни один горожанин, поддерживающий идею заключения договора с королем, не мог быть избран в Городской совет. Этот запрет вступил в силу на выборах, которые состоялись на следующий день, и роялист лорд-мэр обнаружил, что на его плечи взвалили Городской совет, в котором большинство с некоторым мстительным чувством поддерживало армию.

Чего именно хотела армия? Или Кромвель? Ходили слухи, что и Кромвель, и Айртон не хотели переходить к крайностям. Люди, сочувствовавшие роялистам, зная о скрытой враждебности между грандами и левеллерами, намекали, что требование судить короля было трюком Кромвеля с целью «заставить левеллеров высказать все свои грешные принципы и намерения, чтобы, заявив о себе, они стали более одиозными и отвратительными, и тогда их будет легче подавить». Поговаривали – без какой-либо убедительной причины, – что сам Кромвель – автор анонимного письма в Совет офицеров, убеждавшего их не убивать короля, а вложить корону в руки Карла II – молодого, активного, свободного и способного получить помощь за границей. Ходил и другой слух, что планируемый суд – это маневр, чтобы дать возможность королю оправдаться, а Кромвелю и армии – подготовить путь для его возвращения на трон. И наоборот, иные утверждали, что короля будут судить и вынесут ему приговор, а затем поднажмут на него, чтобы из страха перед смертью он выкупил свою жизнь и корону, отказавшись от всей своей власти – не только от контроля над армией и церковью, но и даже от своего права накладывать вето на законопроекты, подаваемые ему парламентом. Французский агент в Лондоне сообщал в своих депешах, что Кромвель даже пытался тайно передать ему такое предложение через графа Денби, который поехал в Виндзор специально с этой целью.

Слухи и предположения окружали дискуссии Военного совета на предмет вывода короля на суд, но мало что можно с уверенностью сказать об их обсуждении судьбы короля. Против облака догадок, за которым скрыты действия и мотивы Кромвеля, у нас есть подлинное личное заявление, сделанное им в его письме к Хэммонду в ноябре. В нем он назвал короля «человеком, против которого свидетельствовал Господь». Поэтому маловероятно, чтобы месяцем позже он размышлял над перспективой вернуть его на трон на любых условиях. К этому времени он уже хорошо знал короля и не недооценивал ни его личное мужество, ни его коварное упорство. Предыдущий опыт ведения с ним переговоров убедил его раз и навсегда, что никакой мир, заключенный с Карлом, не будет ни постоянным, ни надежным.

Те, кто верил, что у него были планы возвратить короля на трон в качестве марионетки армии и его самого, ошибочно оценивали ситуацию. Поведение Кромвеля в эти последние дни декабря не наводит на мысль, что он хотел спасти Карла; он хотел вывести его на судебный процесс с правдоподобной видимостью законности и с согласия парламента. Таким образом, он напрягал свои силы, с одной стороны, чтобы собрать доказательства вины короля, а с другой – увеличить число депутатов, присутствовавших на заседаниях парламента.