Через три столетия после смерти Александра греческие скульпторы всё еще получали заказы на величественные статуи, хотя теперь это происходило на фоне растущего могущества Рима, а не афинского Акрополя. Динамичная, слегка скручивающаяся фигура Афродиты, прикрытая ниже пояса плотными складками ткани, позднее получит имя по названию острова Милос, где она будет найдена. Она вошла в историю как Венера — римская версия Афродиты. Ее сильная, героическая поза представляется дальним отголоском обнаженной статуи Книдского храма. Венера Милосская словно состоит не из плоти, а из хорошо прилегающей телесной брони. Она была создана примерно в 100 году до нашей эры, всего через двести лет после того, как Пракситель изваял утраченную Афродиту. Мы не можем напрямую сравнить эти две скульптуры, но догадываемся, что, поставленные рядом, они могли бы продемонстрировать, как невинность превращается в опыт, желание перерастает в крепкую любовь.
Афинский дух ваяния нашел себе новый приют в прибрежном средиземноморском городе, основанном одним из потомков Александра Великого в Малой Азии. Пергамская цитадель была построена, чтобы служить сокровищницей эллинистической династии Атталидов, и прославилась благодаря своей библиотеке и мастерским. Атталиды считали себя восточными афинянами — выделяясь любовью к искусству и продвижению греческого духа любознательности — в противоположность своим врагам «галатам», то есть кельтским галлам, западным варварам, мигрировавшим через Балканы. Однако Атталиды проявили к своим врагам больше уважения, чем афиняне: они установили в святилище пергамского Акрополя три статуи, из которых две изображали галла и его жену, убитую им перед тем, как совершить самоубийство, чтобы не попасть в плен. Третья статуя, названная «Умирающий галл», изображала воина перед смертью: усы и золотой торквес (толстое металлическое кольцо, которое носили на шее) указывают на его принадлежность к северным племенам, однако его благородная, картинная поза говорит о том, что он умирает героически, как герои Троянской войны.
«Умирающий галл» демонстрирует сознательное любование страданием и смертью, встречающееся только в греческом мире. Для IV века до нашей эры это не было чем-то новым: в раннем искусстве Древней Греции его позу предвосхищает фигура павшего воина на фронтоне храма на острове Эгина. Эгинский воин показан обнаженным, он страдальчески устремил взгляд в землю, не желая сдаваться, и тяжело оперся на щит, словно заставляя себя встать и продолжать сражаться. В греческой скульптуре за военным триумфом всегда угадывалась человеческая эмоция: эгинский воин был создан примерно в 500 году до нашей эры, еще до золотого века афинской скульптуры. Эллинистические скульпторы подчеркнули эту эмоцию, создав более чувственный образ смерти, которую побеждает не богатство и обещания загробной жизни, а искупление через страдание.
Агесандр, Полидор, Афинодор. Лаокоон и его сыновья. I в. н. э. Мрамор. Высота 208 см
На западе, в Лации, римлян не привлекали изображения страданий — за одним исключением. В ряду последних творений, вышедших из скульптурных мастерских Пергама, был образ борьбы и мучений, вызвавший (и продолжающий вызывать) страстное восхищение: сцена из Троянской войны, которая, кажется, ясно возвещала конец греческого мира. Перед нами сплетение тел: две толстые змеи обвивают бородатого мускулистого мужчину и двух изящных юношей. Кажется, будто вся мощь фриза Парфенона здесь направлена вовнутрь. Это троянский жрец Лаокоон, который вместе с сыновьями был убит посланными богами змеями за то, что пытался раскрыть хитрость греков, спрятавшихся в большом деревянном коне, чтобы пробраться в Трою (вероятно, это была самая скандальная тактика осады в истории). Лаокоон и его сыновья изображены в момент нарастающей паники, когда они понимают, что их борьба напрасна, что змеи слишком сильны и их не одолеть. Отчаянный жест юноши справа, наклонившегося, чтобы освободить ногу от пут змеи, которая уже обвила его плечо, эхом отражается в страдальческом крике его отца в центре: он запрокинул голову в тщетной мольбе к богам о пощаде. Римский поэт Вергилий создал самое знаменитое описание двух гигантских змей («Кровью полны и огнем глаза горящие гадов»), выползших из моря на берег и заставших Лаокоона и его сыновей врасплох.
Римлянам скульптура «Лаокоон» была известна по мраморной копии, созданной тремя греческими ваятелями с острова Родос — Агесандром, Афинодором и Полидором, — восхищавшей Плиния тем, что она была вырезана из цельного камня и изображала «причудливые сплетения змей»[85]. К I веку нашей эры людей скорее привлекала драматургия этого образа, нежели символика одного из основополагающих мифов Древней Греции. Для римлян же это был скорее знак упадка Греции, после того как греческие города были завоеваны и подчинены Римской империи. И всё же «Лаокоон» хранит в себе память о жестокости и героизме микенской эпохи, оживающей в образах и ритмах гомеровского эпоса, в воображении афинских скульпторов и художников времен Перикла и в сочувствии пергамских ваятелей к образу побежденного и к образу страдания и боли, которому они придавали огромное значение. В конце концов, Троя — великий символ благородного поражения — находилась совсем недалеко от цитадели Атталидов, на берегу Эгейского моря.
Достижения афинских художников времен Перикла не имели себе равных в Древнем мире, и всё же космополитизм эпохи после завоеваний Александра Великого помог их идеям распространиться далеко за пределы Греции. Образцы греческой скульптуры отправились в путешествие и на восток, и на запад — и в римский мир, и к персам, и в государства Малой Азии, — и на юг — в Египет. Следуя за лошадьми и повозками армии Александра, ясный греческий стиль прошел через всю Центральную Азию, и на этом долгом пути он видоизменялся, сталкиваясь с другими мирами, полными иных образов и верований. Формованные терракотовые фигуры, созданные в Китае для могилы императора Цинь, как мы видели, наиболее близки по мастерству исполнения к творениям греческих скульпторов V века до нашей эры. И всё же терракотовая армия была сделана с совершенно иной целью: быть погребенной в земле, а не стоять для всеобщего обозрения на акрополе, — и с использованием совершенно иного метода — метода формовки глины (хотя и с индивидуальной проработкой деталей), а не долгой резки и шлифовки мрамора.
Одна из самых поразительных встреч между греческим и негреческим мирами произошла по ту сторону Черного моря, где начиная с VIII века до нашей эры начали появляться греческие колонии. Греки уже познакомились с кочевыми племенами, жившими в степях на севере, скотоводами и воинами, составлявшими огромный ландшафт кочевых племен, населявших равнины, раскинувшиеся от Дуная на западе, через Центральную Азию до Монголии и Северного Китая и терявшиеся в снежных просторах Сибири. «У скифов нет ни городов, ни укреплений, — писал об этих племенах греческий историк Геродот, — и свои жилища они возят с собой»[86]. Скифам, у которых вся жизнь проходила в седле, были не нужны мраморные статуи или каменные храмы. Зато они создавали украшения из драгоценных металлов, обычно для конской сбруи, оружия и церемониальных принадлежностей. Эти орнаменты, в которых переплетались формы животных, напоминавшие одновременно древнекитайские таоте и кельтские металлические украшения, также наносились скифами прямо на тело в виде татуировок.
В своих странствиях скифы сталкивались с четырьмя оседлыми культурами, расположенными вокруг: Китаем, Персией, Ассирией и Грецией, — и тем не менее они оставались верны древним традициям анималистических изображений, общим для всех племен северных степей. Животные — вымышленные и реальные — представлены в борьбе или во время волшебного превращения: у барана рога составлены из зайцев; у оленя они становятся птицами; лапы пантеры и ее хвост складываются из мелких зверьков. Рога оленя запрокинуты назад, словно он бежит или плывет. Сам олень был спрессован из листа золота и, вероятно, когда-то располагался в середине щита одного из полководцев[87]. Мы можем провести прямую линию от этого могучего скифского оленя к плывущему оленю каменного века, созданному на тысячи лет раньше. Однако здесь есть одно важное отличие: тот древний олень был вырезан из бивня мамонта: образ животного был создан из другого животного — а скифский олень сделан буквально из чистого золота.
Нащитная бляха в виде фигуры оленя. Около 600 г. до н. э. золото, литье, чеканка. Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург. Фотограф — Теребенин В. С.
Глава 6. Все дороги ведут к империи
Если греки истоки своей культуры обрели в исчезающем мире богов и героев, то перед глазами римлян была живая модель самой Греции, и блистательные Афины стали ориентиром их цивилизации. Греки, как писал римский поэт Вергилий, были несравненными художниками, способными «создать изваянья живые из бронзы» и «обличье мужей повторить во мраморе лучше», чем римляне, которым оставалось лишь восхищаться[88]. Римляне обладали другим умением, считал Вергилий, связанным не с красотой, а с властью: умением повелевать, умением мирно подчинять земли римскому закону. Рассказ Вергилия об основании первой древнеримской династии, «Энеида», повествует о троянском царевиче Энее, сбежавшем из Трои, когда та пала под натиском греков, и отправившемся в путешествие, которое закончилось в Италии провозглашением Римской державы. «Энеида» стала для Рима тем же, чем «Илиада» и «Одиссея» Гомера стали для Древней Греции, — историей рождения государства из отзвуков войны.
Именно благодаря тому, что Рим искал господства через завоевания, греческая скульптура впервые попала в римский мир в больших количествах. Римское завоевание Средиземноморья окончилось падением в 146 году до нашей эры города Карфагена в Северной Африке и, спустя год, подчинением богатого греческого города-государства Коринфа. Луций Муммий, римский полководец, возглавивший поход на Коринф, вернулся на кораблях, груженных статуями, мебелью и другими ценными предметами. Эти трофеи заняли свое место в Риме рядом с греческими скульптурами, захваченными во время предыдущих кампаний: после того как в числе прочих военных трофеев статуи проносили в шумном триумфальном шествии, они устанавливались в храмах, на виллах и в публичных местах. Во время триумфального шествия в 189 году до нашей эры в честь победы Марка Фульвия Нобилиора над этолийцами в городе Амбракии на повозках и колесницах тащили 785 бронзовых и 230 мраморных статуй: это были великие произведения искусства — хотя, похоже, римлян они впечатляли не столько своим качеством, сколько количеством[89].
Долгое время считалось, что римляне не обладали врожденным талантом к изобразительным искусствам и все свои знания переняли от греков. Несмотря на то что они действительно испытали сильнейшее влияние греческих образцов, они также адаптировали эту модель, создав в итоге собственный «римский стиль» и римский способ обращения с художественным наследием. Они стали собирателями и знатоками греческой живописи и скульптуры, покупая произведения за баснословные суммы. Знаменитые шедевры выставлялись в пинакотеках — галереях живописи, — первых в своем роде. Коллекции скульптур и картин демонстрировались гостям частных вилл по всему римскому миру, а самые крупные собрания превращались в своеобразные музеи греческого искусства. Римские авторы, самый известный из которых — Плиний с его «Естественной историей», создали первые из дошедших до нас исторические описания греческого искусства и его продолжения в Древнем Риме. И хотя римляне не были изобретателями истории искусств (в этом их опередил Ксенократ), они написали первые основательные труды по этой теме. Богатые римляне заказывали копии греческих шедевров в основном у греческих же скульпторов, тем самым сохраняя их работы, большинство из которых позже были всё же утрачены. Спрос на копии был очень велик, и ремесленники множили бесконечные копии со знаменитых оригиналов — одни удавались лучше, другие хуже. Возможно, римлянам был важен сам факт обладания древнегреческой скульптурой, шармом и очарованием Афин.
Химера из Ареццо. Около 400 до н. э. Бронза. Длина 129 см
Римляне грабили не только греческие города, но также городки и поселения, существовавшие на Апеннинском полуострове до расцвета империи. Эти небольшие поселения на холмах, простиравшихся к северу от Рима, составляли цивилизацию Этрурии — страны этрусков, процветавшей начиная с VIII–VII веков до нашей эры. Для нас это загадочный народ, который оставил очень мало письменных свидетельств о своей жизни и верованиях, однако этруски наполняли свои погребения множеством богатой утвари, нередко привезенной с востока, и украшали саркофаги терракотовыми статуями покойных, как правило, в «пиршественной позе», на греческий манер. Погребальные терракотовые урны были сделаны так, что их крышки изображали человеческие головы, — скульптурное напоминание о том, чей пепел содержался внутри. Для этрусков, как и для многих древних культур, идея смерти служила лучшим стимулом воображения, и, конечно, благодаря надгробиям до нас дошли многие произведения их изобразительного искусства.
Уже в VIII веке до нашей эры греки оккупировали торговые поселения в южной части Италии — эту область римляне называли Великой Грецией (Magna Graecia) — и принесли с собой новые идеи, которые вскоре распространились до самой Этрурии. Бронзовая фигура рычащей химеры, созданная около 400 года до нашей эры, демонстрирует не только дань греческому бронзовому искусству, но и способность соперничать с ним, по крайней мере, в области анималистической фантастической скульптуры. Надпись «tinscvil» на передней лапе химеры говорит о том, что скульптура была подношением этрусскому богу Тинии, варианту греческого верховного бога Зевса, и, вероятно, являлась частью скульптурной группы, включавшей Беллерофонта — греческого героя, который, по легенде, убил химеру «лютую, коей порода была от богов, не от смертных: / Лев головою, задом дракон и коза серединой, / Страшно дыхала она пожирающим пламенем бурным» — так описал ее Гомер[90].
Бронзовая химера, которая, защищаясь, изогнула спину в исступлении, напоминает тварей, порожденных неукротимой энергией воображения жителей Древней Месопотамии и Ирана: достаточно вспомнить яростных туров и змееголовых драконов, изображенных на воротах Иштар, ведущих в Вавилон. Согласно греческой мифологии, химера наводила ужас на страну Ликию в Малой Азии: возможно, именно благодаря этой легенде этрусский мастер придал химере фантастическую форму в экзотическом стиле Западной Азии и Леванта — стран, которые этруски знали по рассказам греческих и финикийских торговцев.
Однако не все этрусские образы были обращены на восток: один из немногих этрусских художников, чье имя дошло до нас, — Вулка из города Вей, севернее Рима, — по легенде, создал для Капитолийского храма в Риме терракотовую статую Юпитера, окрашенную красной киноварью. Ее заказал последний царь Древнего Рима (центра Римского государства до установления в 509 году до нашей эры Римской республики) Луций Тарквиний Гордый, который сам был этруском[91]. Также Вулка из Вей создал статую Геркулеса и квадригу (колесницу, запряженную четырьмя конями), стоявшую на фронтоне храма.
Непосредственно римская скульптура, возникшая в последние годы республики, несла на себе печать этих ранних этрусских форм, а также греческих влияний, распространившихся по всему эллинистическому миру. И всё же она была отчетливо римской, прежде всего за счет сюжетов, демонстрирующих идеалы республики.
Образы патрициев и знатных людей вырезали на геммах, чеканили на монетах, а также — что производило наибольшее впечатление — ваяли из мрамора. Скульптурная голова богатого римлянина являет лицо, отмеченное заботами и тяготами жизни. Глубокие асимметричные морщины на щеках, под глазами и на лбу говорят об опыте и возрасте, столь ценимых римлянами[92]. Более разительный контраст с гладкой, идеализированной греческой скульптурой даже трудно себе представить.
Однако кажущийся реализм этих портретов обманчив. Нет никаких свидетельств того, что они были похожи на изображаемых людей, — скорее их расценивали как утрированные образы, подчеркивающие имидж грубой силы.
Кроме того, эти лица отмечены печатью смерти. Греческая одержимость жизнью и здоровым телом так и не смогла перебить этрусскую одержимость бренностью. Во времена республики была распространена традиция снимать посмертную маску с лица умершего в глине или воске — такие изображения назывались imagines. Эти маски несли во время похоронной процессии, их надевали плакальщики, а затем помещали в домашнее святилище, сохраняя тем самым память о славных предках, поскольку в ту эпоху семейные корни были главным пропуском во власть. Впалые, искаженные черты мертвых человеческих лиц, отпечатавшихся в этих посмертных масках, по-видимому, переносились и на мраморные портреты, отчего образ живого человека оставляет слегка тревожное, мертвенное впечатление.
Бюст римского патриция (деталь). Около 75–50 до н. э. Мрамор. Высота 35 см
Неменьшее восхищение и подражание вызывала у римлян греческая живопись, хотя история почти не сохранила нам имен авторов и названий произведений. Плиний посвятил целую главу своей «Естественной истории» греческим художникам и их римским последователям, снабдив их краткими фабульными описаниями истоков их славы. Как писал Плиний, живопись была доведена до совершенства еще на заре Римского государства, хотя, как правило, живописцы не занимали высокого положения в обществе. Исключением был Турпилий, венецианский всадник, известный своими работами в Вероне (хотя, что́ именно он изображал, Плиний умалчивает), а также тем, что он был первым из известных нам художником-левшой[93]. Плиния не интересовало, греческий перед ним художник или римский, главное — откуда он родом и каков его вклад в развитие живописи. В древние времена, возможно, где-то в эпоху Гомера, Эвмар из Афин стал первым художником, делавшим различие между женской и мужской фигурами, а Кимон Клеонский впервые стал изображать фигуры в ракурсе, создав зачатки перспективы. Возможно, это были вовсе не зачатки, а весьма продвинутый метод: не видя его работ, мы никогда этого не узнаем. В те времена живопись была монохромной, как пишет Плиний, и скорее относилась к области рисунка или тонированного наброска, совершаемого на специально подготовленных деревянных дощечках. Ко времени Полигнота из Тасоса, творившего примерно в 480–450 годах до нашей эры, живопись в цвете достигла больших высот. Полигнот искусно придавал своим фигурам выразительность и занял место в одном ряду с такими великими творцами, как Зевксис из Гераклеи и Паррасий, — знаменитыми соперниками, которые, как мы уже знаем, стремились превзойти друг друга в иллюзии жизнеподобия.
В конце своей длинной хроники, включавшей и великого Апеллеса с острова Кос, создавшего образ Александра Македонского, и менее известных художников вроде Пиреика, прославившегося своими изображениями цирюлен и сапожных мастерских, Плиний добавляет и краткий список женщин-художниц. Вначале он упоминает Тимарет, дочь Микона, известную своей «стариннейшей» картиной с изображением Артемиды, выставленной в Эфесе. Величайшей из всех художниц была Иайя из города Кизик на южном берегу Мраморного моря (в современной Турции), которая жила во II веке до нашей эры и «в Риме кистью писала», а также гравировала по слоновой кости. Согласно Плинию, ее персонажами были в основном женщины и славилась она быстротой руки и талантом портретиста. На деревянной панели она написала портрет пожилой женщины из Неаполя — вероятно, жены какого-то чиновника или торговца. Известно также, что она изображала саму себя с помощью зеркала: это первый зафиксированный случай создания женского автопортрета. Ее работы производили столь сильное впечатление, что цена за них превышала расценки других современных ей портретистов — Сополида и Дионисия, сообщает Плиний, «картинами которых полны пинакотеки».
[85] Плиний Старший. Естествознание. Там же.
[86] Геродот. История. Книга IV. Мельпомена, 46 / пер. Г. Стратановского. Л., 1972.
[87] Scythians: Warriors of Ancient Siberia. Exh. cat., British Museum / eds. St. J. Simpson, S. Pankova. London, 2017. P. 209.
[88] Вергилий. Буколики. Георгики. Энеида. Книга VI / пер. С. Ошерова. М., 1979.
[89] Тит Ливий. История Рима. Книга 39, 5.
[90] Гомер. Илиада / пер. Н. Гнедича. Хвост со змеиной головой были добавлены к бронзовой химере в XVIII веке.
[91] Плиний Старший. Естествознание. Книги XXV, XLV.
[92] Richter G. M. A. The origin of verism in Roman portraits // The Journal of Roman Studies. Vol. 45. 1955. P. 39–46.
[93] Плиний Старший. Естествознание. Книги XXXIII–XXXV.