В нашей работе есть бюрократизм, субъективизм, сектантство, у нас очень много народу, мнения не совпадают, поэтому и существует бюрократизм. По этому вопросу тоже имеются как «левая», так и правая точки зрения. Некоторые настаивают на применении старых методов против народных волнений. Как бы то ни было, у нас есть целый комплекс методов, которые применялись несколько десятилетий. Вы ведь знаете, как долго мы занимались революцией. И всегда с помощью одних и тех же методов — методов, которые мы применяли по отношению к врагам. Иногда их и применяют, прибегают к подавлению, вызывают полицию. Так, кое-где вызывали полицию и арестовывали людей; когда студенты объявляли забастовку, вызывали полицию и хватали их. Это гоминьдановские методы, к ним прибегал гоминьдан. Некоторые просто сидят сложа руки, ничего не предпринимая. Это уже полная беспомощность. В свое время в борьбе с империализмом они были очень решительны, были грозной силой, иными словами, не испугались, голодные и безоружные не испугались ни империалистов, ни Чан Кай-ши, ни самолетов, ни пушек. Империалистов не боялись, а перед народными волнениями спасовали. Я хочу сказать, вы не испугались империалистов, но боитесь простого народа? Это просто поразительно, бояться народа; империалистов они могут не бояться, но оказываются беспомощными, когда народ выражает им свое недовольство. Потому что они этому не учились, еще не научились этому. Раньше они учились бороться с империализмом, бороться с Чан Кай-ши. Бить местных мироедов, делить землю — тут они мастера, а вот когда речь зашла о том, как реагировать на народные волнения, — этому они не учились, не проходили такого предмета, следовательно, он заслуживает изучения. Нужно открыто поставить этот вопрос перед членами партии и беспартийными, развернуть дискуссию, и метод будет найден.
Товарищи, с кем же в конце концов легче справиться: с империалистами или с народом? На кого труднее воздействовать, на врагов или на народ? Сколько вы изгоняли врагов, а они все не уходили, всячески увиливали, шпионы пробирались в учреждения, в учебные заведения, на заводы и в деревни — враги не уходили. Простой же народ, что бы там ни говорили, — это не шпионы и не империалисты, не помещики и не капиталисты, это простой народ, трудовой народ, с ним легко разговаривать, его легко убедить. Поэтому когда большая группа недовольных студентов пожаловалась нашим товарищам Сюй Цзя-туню и Пэн Чуну на то, что студенты-эмигранты устроили драку, указанные товарищи провели разъяснительную работу и в результате очень хорошо уладили это дело.
Я хочу сказать, что в отношении всей страны наш курс состоит в том, чтобы осуществлять «единое планирование, всесторонний учет и соответствующее регулирование», а также усиливать идеологическое воспитание. Этот курс, можно сказать, является стратегическим. Ведь он предполагает «единое планирование, всесторонний учет и соответствующее регулирование» в стране с 600-миллионным населением, включая помещиков, кулаков, национальную буржуазию, не уничтоженные контрреволюционные элементы; как бы то ни было, всем им нужно найти применение. Необходимо соответствующим образом решить вопрос со всякого рода безработными, во всяком случае необходимо, чтобы они могли существовать, чтобы у них было занятие.
У нас в стране около пяти миллионов интеллигентов. Для такой страны, как Китай, это очень мало, но все же примерно 5 миллионов интеллигентов у нас имеется. Из них менее 1 миллиона составляют члены партии, остальные 4 миллиона беспартийные. Чем они занимаются? Работают в нашей правительственной системе; небольшая часть их служит в армии; 2 миллиона — в системе просвещения, включая высшую, среднюю и начальную школу; миллион — в финансово-экономической системе; еще есть научные работники, работники литературы и искусства, писатели, поэты, деятели искусства, художники, актеры, а также журналисты и газетчики. В Шанхае их очень много.
Некоторые из этой большой группы интеллигентов сплавились с рабочими и крестьянами, восприняли марксизм, вступили в партию; некоторые не вступили, но очень близки к нам. Активно поддерживающие марксизм, одобряющие марксизм составляют незначительную часть — процентов десять или немного больше; если судить по провинции Цзянсу — процентов семнадцать. На другом полюсе находятся те, кто настроен враждебно; однако они не шпионы. Они относятся к нам враждебно, не одобряют марксизм, социалистический строй приняли поневоле, потому что не было другого выхода, общая обстановка вынудила их к этому. Такие люди тоже есть; возможно, они составляют несколько процентов. Промежуточные элементы составляют процентов восемьдесят или немногим меньше — от 70 до 80 процентов; это промежуточная группировка, колеблющиеся элементы, они в какой-то мере признают марксизм, читали несколько книг, но не вникли в их содержание, прочитали вскользь (указывает поверх лба), а не углублялись в них.
Испытать интеллигенцию есть способ. Говорят, что надо в конце концов отличать мелкобуржуазную интеллигенцию от буржуазной. Дело в том, что носить ярлык мелкобуржуазного интеллигента все же спокойнее, чем буржуазного. Но я скажу, что это не так. Я сам буржуазный интеллигент, поступил в буржуазное учебное заведение, атмосфера там была буржуазная, да и занимались там разными идеалистическими вещами. Я исповедовал идеализм Канта. Скажете, это мелкобуржуазность? То, что я читал и исповедовал, было буржуазным, так разве вы можете утверждать, что я — представитель мелкой буржуазии?
Иногда можно отличить и следует отличать мелкобуржуазных интеллигентов от буржуазных, но когда речь идет о мировоззрении, то тут трудно провести грань. Скажите мне, что такое мелкобуржуазное мировоззрение? Полуматериализм? Я вник в марксизм позднее, изучал его позже, причем изменялся я постепенно, долгое время, в борьбе с врагами.
Только одно может послужить испытанием интеллигенции — смычка с рабочими и крестьянами, чтобы было видно, кто смог слиться воедино с трудовым народом. Часть интеллигенции может слиться воедино с трудовым народом, но большинство интеллигенции все еще очень далеко от народа, оно стремится к такому слиянию, но это ему не удается. Такие интеллигенты не чувствуют симпатии к рабочим и крестьянам, они им не друзья; рабочие и крестьяне разговаривают не с ними, и они относятся с презрением к рабочим и крестьянам. У интеллигенции есть хвост, на который надо вылить ушат холодной воды. Если на собаку вылить ушат холодной воды, она поджимает хвост, а при других обстоятельствах задирает его кверху, показывает нрав. Интеллигенты, прочитав несколько книг, напускают на себя важный вид. А трудовой народ от такого важного вида чувствует себя неловко.
Наша задача — завоевать эти 70–80 процентов колеблющихся промежуточных элементов. Они в общем одобряют социалистический строй, но не приняли окончательно марксизм в качестве мировоззрения. Я хочу сказать, что они не служат народу всей душой и всем сердцем, они отдают народу половину души, половину сердца. Хорошо, что половиной своего сердца они служат народу, но у них есть вторая половина сердца, которая неизвестно где. Нельзя сказать, что они поддерживают Тайвань. Они Тайвань не поддерживают, но, если речь заходит о загранице, начинают хвалить Америку: «Посмотрите, сколько у Америки стали, американская наука очень сильно развита». Я согласен, что заграница хороша, что хороши капиталистические и западные страны, ведь, правда, хороши? Хороши. У них обилие машин и стали, а у нас ничего нет. Но их хорошее — это их хорошее, а не наше. У Америки много стали, но эта сталь у американцев, а не у нас, китайцев. Что толку, если мы будем изо дня в день их превозносить? Они выпускают ежегодно 100 миллионов тонн стали, а мы нет. Мы рады, что можем ежегодно увеличивать выпуск стали на несколько десятков тысяч тонн. Сейчас у нас всего 4 миллиона тонн стали, согласно первому пятилетнему плану, ее будет 4 миллиона 120 тысяч тонн. Возможно, мы перевыполним пятилетний план, дадим немного больше — 4 миллиона и несколько сот тысяч тонн. В 1949 году у нас было всего сто с лишним тысяч тонн. В 1934 году был самый высокий выпуск стали, основную часть которой выплавили японцы, и он составлял всего 900 тысяч тонн.
Чан Кай-ши хозяйничал 20 лет, я хочу сказать, что свержение Чан Кай-ши было резонным, что мы его изгнали не просто так, не подумав. Он правил 20 лет, а имел всего несколько десятков тысяч тонн стали, а ведь сталь выплавлялась еще при Чжан Чжи-туне[174], в династию Цин. Мы работаем 7 лет, в этом году пошел восьмой год, и смогли произвести более 4 миллионов тонн стали. Так что увеличение выплавки стали даже на одну тонну — это наше дело, и мы радуемся этому, а когда там, в Америке, увеличивают выпуск на несколько миллионов тонн, я не радуюсь; чем у них больше выпуск стали, тем меньше я радуюсь. Для чего там так резко увеличивают выпуск стали? Такое сильное увеличение выпуска стали очень опасно, к нему стремятся для того, чтобы бить нас. А у нас еще находятся интеллигенты, которые восхищаются американской сталью: «Сталь! Сталь! Так много стали!». Вот что мы должны разъяснять им, вот что мы должны разъяснять интеллигенции.
Часть интеллигенции — педагоги. Все ученые — педагоги, все профессора университетов — педагоги, все учителя средней и начальной школы — педагоги, они воспитывают народ; корреспонденты и газетчики тоже воспитывают народ; работники радио, литературы, деятели искусства тоже воспитатели народа. А на заводах нам не обойтись без инженеров и техников. Если мы будем с презрением относиться к этим нескольким миллионам интеллигентов, если будем считать возможным обходиться без них, то такая точка зрения будет неправильной. Мы не расстанемся с ними: если мы расстанемся с несколькими миллионами интеллигентов, мы окажемся беспомощными. Мы и шагу ступить не сможем. Не смогут работать наши школы, не смогут выходить многие газеты. А наши литература и искусство? Среди коммунистов не появился ни Мэй Лань-фан, ни Чжоу Синь-фан[175]. Некий Юань Сюэ-фэнь[176] вступил в коммунистическую партию, но там еще нет ни Мэй Лань-фана, ни Чжоу Синь-фана, ни Чэн Янь-цю[177]; нет и профессоров университетов; стали появляться инженеры, но их очень мало; кое-кто из технических работников вступил в партию, но большинство все еще беспартийные.
Поэтому наши несколько миллионов интеллигентов, несмотря на их колебания, все же полезные люди, это наше народное достояние, учителя народа. Сейчас только они учителя, других учителей нет. Они остались от прежнего поколения, они — социальное наследие. По своему происхождению они все помещики, кулаки, буржуа, но они могут учить. Не будем создавать теорию социального происхождения. Лу Синь тоже вышел из помещичье-кулацко-буржуазной среды. Маркс вышел из помещичье-кулацко-буржуазной среды. И Ленин тоже. Что поделаешь! Здесь нельзя применять теорию социального происхождения. Поскольку сейчас у них — помещиков, кулаков, буржуазии — нет социальных корней, мы уничтожили их социальную базу, их социальные корни, то сейчас они повисли в воздухе, как парашюты, поэтому их удобно перевоспитывать и не нужно бояться.
Некоторые товарищи, происходящие из рабочих и крестьян, — рабоче-крестьянские кадровые работники — раздражаются при одном виде интеллигентов, они их, пожалуй, просто не переносят. С интеллигентами действительно немного хлопотно, потому что интеллигенты — это интеллигенты, и хлопотно с ними из-за того, что они кое-что читали, а у нас книг не было, а раз мы их не читали, они задирают перед нами нос, и работать с ними нелегко. С некоторыми из них работать трудно, что трудно — то трудно, но делают дело они хорошо, тут уж ничего не скажешь. За истекшие 7 лет несколько миллионов китайских интеллигентов сделали шаг вперед, это следует признать. Примером тому может служить ваша провинция Цзянсу, у вас здесь больше интеллигенции, чем где бы то ни было, не так ли? И в общем есть прогресс.
А что такое демократические партии? Демократические партии тоже целиком состоят из интеллигенции. В демократических партиях очень мало кадровых работников из рабочих и крестьян, да и какие там могут быть кадровые работники из рабочих и крестьян? Демократические партии — это Революционный комитет гоминьдана, Демократическая лига, Ассоциация демократического национального строительства, Общество «3 сентября», Рабоче-крестьянская демократическая партия. Все эти партии состоят из интеллигенции. Вот почему наша партия выдвинула [курс] «пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ» [и курс на] «длительное сосуществование и взаимный контроль». Товарищ Цзян Вэй-цин[178] просил, чтобы я остановился на этом вопросе.
Выдвижение такого курса имеет свои основания. Давать «расцветать» или «свертывать» курс «пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ»? Беспартийные деятели сейчас говорят, что мы недостаточно даем «расцветать», и больше всего боятся, что мы начнем «свертывать». Ну а наши товарищи? Они считают это как бы неправильным и стремятся понемногу «свертывать», отзывать «войска». А мы? Мнение Центрального Комитета обсуждалось с товарищами из всех провинций. В ноябре прошлого года состоялся II пленум ЦК, в январе этого года прошло совещание секретарей провинциальных комитетов, и мы выработали единое мнение, считая необходимым и дальше придерживаться курса «пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ»; нужно давать «расцветать», а не «свертывать»; неправильное следует критиковать, ошибочные мнения, ошибочные произведения или отдельные ошибочные части в статье или произведении следует подвергать критике, но надо применять при этом метод убеждения. Следовательно, «убеждать» или «подавлять»? «Убеждать словом» или «убеждать силой»? Из этих двух методов нужно выбрать только один. Давать «расцветать» или «свертывать»? Из этих двух мер нужно выбрать только одну. Мы считаем, что нужно все-таки давать «расцветать», а не «свертывать». Но если давать «расцветать», то расцветет множество всякой всячины и появится много неправильного. Как тут быть? «Подавлять»? Или применять другой метод, «убеждать»? У некоторых товарищей руки чешутся, им хочется «подавлять», вытащив на свет методы, применявшиеся в классовой борьбе, хочется действовать по военному, пользоваться примитивными методами; или же они без всякой перегруппировки сил прибегают к голому администрированию и «давят» все, что не радует глаз. Центральный Комитет считает, что это нехорошо, что силой человека не убедишь. С древних времен человека нельзя было убедить силой. Даже с врагами, которых приходилось подавлять, после подавления нужно было «говорить». Взять, к примеру, пленных; как только мы их разоружали, сразу начинали убеждать. Если контрреволюционера не казнили, то мы старались завоевывать, воспитывать, перековывать его. Политика репрессий не может решить вопроса, эту политику нельзя применять для разрешения проблем внутри народа.
Итак, не охватит ли Поднебесную великая смута, если давать «расцветать», применять «убеждение», если не прибегать к репрессиям путем голого администрирования? Мы говорим, что не охватит. Допустима ли критика по всем направлениям?
Если будут критиковать наши недостатки в газетах, в печатных органах, на собраниях, не приведет ли это к тому, что мы не поднимемся после такой критики, а народное правительство падет, как было в Венгрии? Я скажу, что нет.
Положение в Китае не такое, какое было в Венгрии, компартия пользуется очень большим авторитетом, народное правительство пользуется очень большим авторитетом. Марксизм — это истина, которую не опровергнешь критикой. Старых кадровых работников тоже не свалишь критикой, поэтому им нечего бояться критики. А покритиковать старых кадровых работников весьма полезно; если у нас жив бюрократизм, есть недостатки, то их подвергнут критике сначала в партии, потом вне партии. Раскритикуют наши недостатки, искоренят у нас бюрократизм, ликвидируют наши недостатки — разве это плохо? Разве мы не выдержим этого? Выдержим. Разве страшна буря народному правительству? В прошлом году в Шанхае был ураган, который сметал такие громадины, как дома, нефтеналивные цистерны, все поднял на воздух. Ураган налетел сильнейший, а народное правительство в Шанхае он не смел. Какой бы силы ни поднялся тайфун, я считаю, что ему не смести народное правительство, коммунистическую партию, марксизм, старых кадровых работников, новых кадровых работников, — нужно только, чтобы они всей душой, всем сердцем служили народу. Те, кто служит народу вполовину души, вполовину сердца, и сметены будут наполовину; те же, кто не имеет ни капли искренности, враждебен народу, должны быть и сметены полностью.
А как быть с ядовитыми элементами? Если расцветут сто цветов, появится и много токсинов, «цветов из пасти змеи».
Что касается ядовитых вещей, то я хочу сказать, что есть статья «Еще раз об историческом опыте диктатуры пролетариата». Вероятно, все товарищи ее читали; в ней есть слова о том, что если демократический централизм имеет недостатки, их следует критиковать. «Несомненно, что централизация в демократическом централизме должна быть основана на широких демократических началах, а партийное руководство должно быть руководством, тесно связанным с народными массами. Недостатки в этих областях надо решительно осуждать и устранять. Однако осуждение этих недостатков должно иметь целью лишь укрепление демократического централизма, укрепление партийного руководства и ни в коем случае не должно вызывать разброд и смятение в рядах пролетариата, как того добивается враг».
Правильно это? Правильно, и очень хорошо сказано. Именно в таком духе надо провести обсуждение с демократическими деятелями, со студентами университетов. В статье говорится о том, что критиковать можно, но результаты критики, цели критики должны служить укреплению системы демократического централизма, укреплению партийного руководства, а не порождать разброд и смятение в рядах пролетариата, на что надеются враги.
Это принципиально, именно таким должен быть принцип. Но еще существует гибкость, которую нужно иметь в виду. Когда людям дают возможность высказаться, могут прозвучать и очень неприятные слова; когда расцветают сто цветов, могут распуститься и очень неприятные цветы. В ходе забастовок рабочих и студентов, подачи петиций, демонстраций могут возникнуть и беспорядки, цели которых не обязательно отвечают целям забастовок. Если в массах вспыхнут волнения, то как сможет интеллигенция, 80 процентов которой не изучали марксизм и имеют буржуазное мировоззрение, понять это? Беспорядки могут возникнуть и во время собраний, во время критики. В этом случае нельзя повсюду давить таким образом, что «вот у меня, мол, есть одна книга, ты ее не читал?». Вам еще следует поучиться, как решали подобные проблемы наши товарищи Пэн Чун и Сюй Цзя-тунь. Если бы они в этом случае твердили только свое, никого не слушали, то мэр города наверняка ничего не добился бы. Поскольку нужно было решать конкретные вопросы, они иногда, правда, слегка перегибали палку. Но этого трудно избежать.
В литературе встречаются неподходящие произведения. В Шанхае идет пьеса «Как кошка стала наследницей престола». Я не видел этой пьесы, но, говорят, там действует нечистая сила, оборотни. На это я ответил бы так: то, что они появляются на сцене, не страшно, многие не видели нечистой силы. Я тоже видел ее мало и очень хотел бы посмотреть, как «кошка стала наследницей престола».
Живя в этом мире, нельзя не смотреть подобные вещи, не нужно только смотреть их много, не нужно каждый день тратить время на нечистую силу — и сегодня, и завтра — постоянно. Можно немного посмотреть, получить общее представление и познать идеологию эпохи феодализма, преломленную в искусстве. Это не то же самое, что сказки, как, например, «Скандал в небесном дворце», который все одобряют, против которого никто не возражает; есть еще «Расколов гору, спасаю мать», «Как вода затопила горы Цзиншань», «Сломанный мост»[179]. Все это сказки, и никто против них не выступает. Есть и другие пьесы, по поводу которых не следует волноваться: пусть они будут ставиться на сцене какое-то время, чтобы люди могли их потом покритиковать. Пусть будет выпущено несколько рассказов и стихотворений, поставлено несколько пьес и показана пьеса «Как кошка стала наследницей престола» — неужели из-за этого стоит волноваться? Мы можем подождать, пусть общество их покритикует, и в результате критики эти произведения, эти пьесы постепенно будут изменены надлежащим образом. Не следует запрещать их, прибегая к административным приказам.
Товарищи! Не поймите меня превратно, не подумайте, будто я ратую за нечистую силу и оборотней; я не ратую за них, а стремлюсь уничтожить их; метод же их уничтожения состоит в том, чтобы дать им возможность появиться, а затем подвергнуть их общественной критике. И в конце концов наступит день, когда они постепенно исчезнут, постепенно изменятся. В свое время мы одним из приказов наложили запрет, запрещали 7 лет, но вот сейчас они снова потихоньку появляются; это говорит о том, что наше запрещение было неуместным.
И наконец, я хочу сказать о необходимости развернуть внутри партии и вне ее дискуссию по вопросам, выдвинутым партией. Прийти к общему мнению и внутри партии, и вне ее. К примеру, взять слова о работе «вполсердца»; их нужно высказать прямо в лицо: «Я утверждаю, что ты отдаешь делу только половину сердца, а как ты сам считаешь?» — «Неправильно! Ты неправду говоришь, будто я отдаю только половину сердца!» — «Нет, правда! Буду спорить!» — «Спорь, я не боюсь!». Ты отдаешь половину сердца, я утверждаю, что ты отдаешь только половину сердца, а тебе это не нравится? У тебя есть половина сердца — правильно! Но есть и другая половина, под которой подразумевается мировоззрение, а не твое отношение к социалистическому строю. Социалистический строй ты поддерживаешь, но кое в чем ты сомневаешься, например в кооперативной системе, к ней ты относишься с сомнением. Ну, а говоря о социализме в целом, о пятилетнем плане — спроси его, одобряет он их или нет? Он ответит, что одобряет. Конституцию одобряет или нет? Одобряет. Компартию в целом поддерживает, но что касается мировоззрения, диалектического материализма, то этого он либо не одобряет, либо одобряет только частично. Этот довод мы и имеем в виду, когда говорим о половинчатости. Поэтому перед тобой еще стоит задача, ты должен перековаться. Ты раздваиваешься: с одной стороны, одобряешь социализм, а с другой — делаешь это не до конца, отсюда и половинчатость. Стремишься сблизиться с народом, но не можешь сблизиться по-настоящему, не можешь слиться с ним воедино. Это все равно что поехать в деревню — и сбежать оттуда.
Говорят, у вас в Нанкине произошел такой инцидент во время движения «против трех злоупотреблений». Один писатель, что-то вроде ответственного секретаря Союза писателей, отправился знакомиться с жизнью деревни, захватив с собой городскую пищу. Возвращаясь, он уведомил о своем приезде Нанкинскую организацию Союза писателей, которая, получив письмо, организовала ему встречу: встречающие выстроились по обе стороны улицы, а изучивший деревенскую жизнь писатель проследовал по середине улицы. В общем, он показал себя. Один человек во время движения «против трех злоупотреблений» женился и непременно желал провести первую брачную ночь в президентской резиденции в кровати Чан Кай-ши. Одним словом, на свете бывают самые удивительные случаи. Они всплыли в ходе движения «против трех» и «против пяти злоупотреблений».
Из Нанкина переслали эти материалы в Пекин, и мы ознакомились с ними. Психология таких людей всегда любопытна. Кровать президента, президента по фамилии Чан Кай-ши; сегодня я женюсь и непременно желаю провести на ней ночь!
Мы должны использовать демократические партии и демократических деятелей. Я только что говорил об интеллигенции. Демократические партии — это и есть интеллигенция, которую мы должны использовать. Люди говорят: использовать — это хорошо, но какой от них прок? Ведь это все старый хлам. Но отбросы тоже надо утилизировать, отбросы тоже полезны. Демократических деятелей нужно использовать, нужно проводить собрания. На прошедшей в Пекине сессии Народного политического консультативного совета я тоже беседовал с ними; не следует ежегодно воздействовать на них с помощью заседаний, надо ограничиваться в отношении их единовременными мерами.
И собрания надо использовать. Ежегодно в каждой провинции проводится одна–две сессии, и нужно пользоваться ими, чтобы вести среди них работу, убеждать демократических деятелей, добиваться, чтобы они работали на нас. Так как они находятся с кем-то в контакте, то через них мы сможем убедить и тех людей. Такая позиция — позиция активного, а не пассивного их использования. Речь идет об «использовании», «ограничении», «преобразовании». Нашим товарищам по душе два последних положения — «ограничение» и «преобразование» и не нравится первое «использование». Мы вас «преобразуем», мы вас «ограничим». Так, конечно, можно сказать только капиталистам, а не демократическим деятелям, нехорошо говорить им «ограничим», «используем», «преобразуем». Но наши товарищи практически только ограничивают их, но не «преобразовывают», не «используют» их. А они могут выполнять работу, которую мы сделать не можем, и с ними нужно говорить искренне.
[174] Чжан Чжи-дун (1837–1909) — китайский политик, один из четырех самых известных чиновников эпохи конца империи Цин. Был губернатором провинции Шаньси и наместником Хугуана, Лянгуана и Лянцзяна, а также членом Военного Совета империи Цин. — прим. Гриня
[175] Чжоу Синь-фан (1895–1975) — китайский актер, исполнитель ролей амплуа лаошэн («старик») в пекинской опере. В 1949 году приветствовал приход к власти коммунистов. Более десяти лет был депутатом ВСНП, вступил в КПК в 1959 году. — прим. Гриня
[176] Юань Сюэ-фэнь (1922–2011) — китайская актриса, известная исполнительница китайской оперы. С 1950 года — директор Государственного театра Шаосинской оперы Китайской Народной Республики. — прим. Гриня
[177] Чэн Янь-цю (1904–1958) — китайский актер, исполнитель ролей женского амплуа «дань» (женское амплуа первого плана) в пекинской опере. После войны был вице-президентом Китайской академии традиционной оперы. В 1957 году вступил в КПК. Умер от сердечного приступа. — прим. Гриня
[178] Цзян Вэй-цин — кандидат в члены ЦК КПК, первый секретарь комитета КПК провинции Цзянсу; в ходе «культурной революции» подвергался нападкам в местной печати; в состав ЦК КПК девятого созыва не вошел. На X съезде КПК стал кандидатом в члены ЦК КПК. 2 января 1975 года радио Наньчана сообщило о назначении Цзян Вэй-цина первым секретарем парткома провинции Цзянси (о том, стал ли он также председателем ревкома провинции, не сообщалось). — Прим. ред.
[179] «Скандал в небесном дворце», он же «Бунт в небесных чертогах» — известнейшая история про Сунь Укуна, первая часть классического романа «Путешествие на Запад», по которой в 1965 году снят знаменитый мультфильм. «Расколов гору, спасаю мать», она же «Волшебный фонарь» — китайская сказка танской эпохи; многократно экранизировалась, в частности, в 1959 году; также по ней вышел мультфильм в 1999 г., а затем — несколько сериалов. «Как вода затопила горы Цзиншань» — это эпизод из «Легенды о Белой Змее», известной у нас экранизацией 2011 года с Джетом Ли, а также китайско-американским мультфильмом 2019 г. «Сломанный мост», вероятно, тоже эпизод из той же легенды, поскольку на знаменитом Сломанном мосту в Ханчжоу происходит первая встреча главных героев. — Прим. Маоизм. ру