Все цветы (различные виды искусства) должны расцветать. Но люди интересуются: не появится ли при этом всякая чертовщина, не вылезет ли на театральные подмостки всякая нечисть? Какие пьесы ставятся у вас здесь? Много ли в них нечисти? В других местах хватает, особенно в Шанхае, где поставили немало отсталых пьес. Например, на сцене показывают телесные наказания: изображая Бао-гуна[113], обязательно демонстрируют порку. А не мы ли сейчас толкуем об отмене телесных наказаний? Но Бао-гун на сцене, как и прежде, требует пороть.
Все подобного рода пьесы должны пройти естественный отбор. Можно ли допускать постановку этих пьес сейчас? По-моему, ставить их можно. Когда их станет много, люди начнут их осуждать, а чем больше они будут их осуждать, тем меньше будет зрителей; тогда-то их и перестанут ставить. В прошлом мы их категорически запрещали, но лучше позволить этим пьесам конкурировать на сцене, лучше такой метод, как «расцвет ста цветов», нежели запрещать их в административном порядке.
Что касается «длительного сосуществования и взаимного контроля», то под этим подразумевается следующее: наша партия, будучи рабоче-крестьянской политической партией, являясь по своему основному составу партией рабочих и крестьян-бедняков, а по своему характеру — передовым отрядом пролетариата, имеет огромные заслуги и пользуется очень большим авторитетом в Китае. А когда этот авторитет слишком велик, существует опасность легко подменить собой все и вся и заняться простым администрированием; но как бы то ни было, наша партия многочисленна и пользуется большим авторитетом в обществе. Исходя из этого, мы специально пригласили этих [демократических] деятелей для контроля над нами, а также осуществляем длительное сосуществование, поровну деля с ними день за днем. Мы не должны говорить так: «Если коммунистическая партия будет существовать 100 лет, значит, им позволим существовать лишь 50 лет, если коммунистическая партия будет существовать еще 50 лет, то им позволим существовать еще 24 года; короче говоря, они должны прекратить свое существование раньше нас, раньше на несколько десятков лет».
Так ли это необходимо? Разве наши дела пойдут лучше, если они исчезнут раньше нас? Разве у нас будет больше продовольствия? (Смех.) Стали? Лесоматериалов? Цемента? Будем лучше строить дворцы? Совсем не обязательно. Разве наши дворцы будут возводиться лучше, если демократические партии и группировки отомрут? Это недоказуемо. Все-таки лучше, если некоторые демократические партии и группировки будут выступать с нами дуэтом и даже упрекать нас. Все дело в том, что когда они в течение года бросают несколько упреков, то тем самым отмечают наши недостатки. Поэтому сейчас надо не сдерживать их, а давать им волю, что в настоящее время делается недостаточно, следует не давить на них, а вовсе прекратить всякое давление. Проблемы идеологии, проблемы моральные решаются не грубыми методами, не методами подавления. Мы должны сделать так, чтобы все развертывали дискуссии на демократических и равных началах, вели обоюдную полемику. Под этими методами подразумеваются методы убеждения, а вовсе не методы принуждения.
К каким же методам следует все-таки прибегать? К принуждению или к убеждению? Такой метод, как принуждение, применяется по отношению к врагам. Мы, воевавшие, это знаем, а воевать мы начали с Цзинганшаня. Как в горах Дабешань, так и в других местах по отношению к врагам можно было использовать только этот метод. По отношению к американцам в Северной Корее, то есть во время движения против американских агрессоров и за оказание помощи Корее, мы применяли метод принуждения. Какие методы надо было использовать по отношению к контрреволюции, к агентам? Мы их принуждали! Только потом мы стали убеждать, но сначала их надо было выявить. Метод принуждения применяется по отношению к врагам, для разрешения противоречия между нами и нашими врагами, то есть это метод с применением кулаков. Внутри народа пускать в ход кулаки не следует, джентльмен действует словом, а не кулаками. (Смех.) Народу надо приводить аргументы, а не угрожать избиением.
Решать проблемы с помощью вооруженной силы — это не метод, как не метод что-то насильно запрещать с помощью административных приказов. Мы прибегаем к административным приказам фактически потому, что Освободительная армия на нашей стороне, хотя на словах говорим о том, чтобы не применять вооруженную силу. Без Освободительной армии наши административные приказы не имели бы успеха, да и кто захотел бы к ним прислушаться? Только опираясь на мощь армии, можно издавать административные приказы. За нами стоит Освободительная армия в несколько миллионов человек, за нами также простой народ, основная масса народа, то есть рабочие и крестьяне. Итак, во-первых, в нашем распоряжении основная масса народа, во-вторых — вооруженные силы. Таким образом, все дело в том, что демократические деятели просто не могут тягаться с нами. У них нет ни того, ни другого; во-первых, нет основной массы народа, во-вторых, нет вооруженных сил. Но если мы прибегли к методам предоставления свободы, а не зажима ее, если мы используем методы убеждения, то наша страна будет процветать.
Поскольку сейчас мы имеем дело с противоречиями внутри народа, мы не применяем те методы и меры, которые обычно применяем к врагам, отличая их от народа. Что такое диктатура? Разве мы не за диктатуру пролетариата? Диктатура применяется по отношению к врагам, демократия же применяется по отношению к народу. Взаимоотношения внутри народа — демократические отношения. Конечно, демократия должна находиться под централизованным руководством, мы вовсе не отрицаем руководства. Сейчас в некоторых районах дисциплина ослабла, дисциплины не хватает, а это уж слишком! Для преодоления этих трудностей надо использовать метод убеждения, надо с людьми хорошенько поговорить, провести собрание, если после одного собрания не наступит ясности, следует собрать второе, третье собрание. Можно ли убедить учащихся, рабочих и крестьян? По-моему, можно, лишь бы у нас были доводы, то есть надо использовать метод убеждения, метод доказательств. Если же мы, совершая ошибку, расширим рамки диктатуры и распространим ее на народ, станем использовать метод принуждения, то есть будем прибегать к такому методу, как принуждение, в любой из тех моментов, когда у нас будут появляться противоречия и трудности, то мы причиним нашей стране ущерб, очень большой ущерб. К тому же все равно наступит день, когда придется отступить, когда подавление не будет эффективным. Джентльмен действует словом, а не кулаками, если ты пустишь в ход кулаки, все равно наступит день, когда от этого придется отказаться, ибо это не метод разрешения противоречий внутри народа, это метод решения исхода борьбы между нами и нашими врагами.
Страшно ли это? Противоречия внутри народа разрастаются, а подавление не позволено, не позволено прибегать и к административным приказам. Опасно ли это? По-моему, в этом ничего опасного нет. Когда имеются различные мнения, правильное решение приходит только в результате полемики и обсуждения на демократических началах, только так устанавливается истина. Благодаря этому в области искусства будет полнее жизнь, больше станет творческого духа, литература, искусство, наука получат дальнейшее развитие. В первые год–два ощутимого эффекта не будет, эффект этот станет виден, пожалуй, через 10 с лишним лет или даже через несколько десятков лет.
Однако нам надо быть готовыми и к тому, что появятся действительно плохие люди и плохие мысли; я имею в виду, что в искусстве появятся ядовитые травы и очень неприглядные цветы. Как быть, если они распустятся? Мы говорим: они также полезны, так как все увидят, что такая трава и такие цветы существуют. В противном случае человек будет изо дня в день видеть лишь хорошее и не видеть плохого. Истинное крепнет в борьбе с ошибочным. Если мы не позволим выразить ошибочные мнения, то не узнаем и чужих мнений; а ведь прекрасное развивается в борьбе с уродливым, хорошие люди крепнут в борьбе с плохими людьми. И через 10 тысяч лет истинное будет соседствовать с ошибочным, прекрасное — с уродливым, хорошие люди — с плохими. Плохие люди существуют, они действительно дурные люди, но они являются учителями людей хороших. Дурные люди служат «примером» для окружающих, которые стараются не подражать их дурным поступкам. Надо подражать хорошим людям; если же крутом только хорошие люди и нет рядом плохих людей для сравнения, то хорошее не отличишь от плохого. Когда ребенок смотрит пьесу, он прежде всего спрашивает, кто хороший человек, а кто плохой. (Смех.) Поэтому не надо бояться плохих людей и каких-то ошибочных мнений, всего этого бояться не следует. Таким путем нашей партии и правительству легче будет преодолеть ошибки, и, наоборот, будет хуже во сто крат, страшнее во сто крат, если мы станем применять методы подавления.
Наша партия привыкла бороться с врагами, наша партия несколько десятков лет вела классовую борьбу, делать это мы умеем, это доказывают результаты, наши победы, доказывают десятилетия! За это люди и уважают нас. На что же, по их мнению, способна коммунистическая партия? В политике дела идут неплохо, и военное дело знакомо. За эти два качества они нас и чтят. Но значит ли это, что к нам относились с уважением с самого начала? Ничего подобного.
Когда мы только что создали партию, к нам никто не относился с уважением. В то время мы выдвинули лозунги: «Долой империализм!», «Долой феодализм!», «Долой милитаристов!»; люди выслушали их, но не придали им значения. Потом мы допускали ошибки, затем совершили Великий поход в 10 тысяч ли, оставляя то здесь, то там опытных людей. Таким лозунгам, как «Долой империализм!», который мы тогда выдвинули, никто все равно не придавал большого значения. Только впоследствии, примерно к 1948 году, когда у нас стало кое-что получаться, многие люди в обществе изменили свое отношение, ибо коммунистическая партия, казалось, воспрянула духом и стала очень способной. Особенно возросло число почитателей к 1949 году, когда уже был ясен исход борьбы. Однако, товарищи, никто не восторгался нашими способностями строить. Разве коммунисты смогут заниматься строительством, говорили люди. Надо еще посмотреть. Оказалось, что коммунисты знают свое дело, умеют многое делать и обладают напористостью. (Смех.) Разве до этого кто-нибудь уважал нас за то, что мы способны заниматься строительством? А сейчас мы постепенно завоевали доверие в вопросах строительства. Судя по вашей работе в течение 6–7 лет, говорили они, способности у вас есть.
Что же касается науки, то там совсем другое дело. Для таких наук, как физика, химия, математика, мы, по их мнению, непригодны, и этими науками могут заниматься только они. Что тут поделаешь? Как, по-вашему, поступить? Все вы здесь присутствующие — ученые, не так ли? (Смех.) В нашей партии ученых немного. Вся загвоздка в том, что ученых у нас немного, профессоров высших учебных заведений мало, мало инженеров, маловато также и различных деятелей искусств; именно в этих областях мы и оказываемся неспособными. В большинстве своем должности ректоров высших учебных заведений занимают беспартийные.
Кто ректор Шаньдунского университета? (Вопрос к залу. Ответ: Чао Чжэ-фу[114].) Чао Чжэ-фу член партии или нет? (Вопрос к залу. Ответ: Член партии.) Члену партии — ректору все равно приходится слушаться беспартийных. Раз у тебя нет профессоров (Смех.), а только несколько проректоров, то беспартийные деятели все равно не будут оказывать уважение. Среди членов партии много студентов, ассистентов; преподавателей маловато, профессоров очень мало. В конце концов кто же кем руководит: ученики учителями или учителя учениками? Ассистенты профессорами или профессора ассистентами? Такая проблема возникает вполне естественно. И, как я считаю, вполне резонно. Нам правильно говорят, что коммунисты никуда не годятся, не годятся именно потому, что наших людей очень мало, часто совсем нет среди профессоров, ученых и инженеров, а также в такой области, как литература и искусство. В чем причина этого? Причина этого в том, что прежде мы не имели возможности заниматься этим, нам было не до того; десятки лет мы вели классовую борьбу и были поглощены ею. Такие плебеи, как мы, должны были иметь почву под ногами, а нас не пускали в эти места города Цзинаня, не пускали ни в Шаньдунский университет, ни в Цилуский университет, даже входить в них не разрешали. В свое время я жил в Пекине, но потом мне в течение 31 года нельзя было приезжать туда, нельзя было появиться в городе, а если бы я все-таки появился там, то меня пригласили бы в полицейский участок. (Смех.) Потому-то мы и признаем свою отсталость. А можно ли научиться? Мы учились классовой борьбе 24 года, вплоть до VII съезда КПК, то есть с 1921 по 1945 год, лишь через 24 года мы обобщили свой опыт и в основном научились вести классовую борьбу, хотя и допустили немало ошибок; к тому периоду надо добавить еще ряд лет, минувших после VII съезда.
Итак, можно ли научиться строить, заниматься наукой, выучиться на профессора, стать врачом, овладеть хирургией? Труднее это классовой борьбы? Такая штука, как классовая борьба, на мой взгляд, труднее, ибо едва ты наносишь удар [по противнику], как он убегает. (Смех.) Хирургическую же операцию делать легче: ведь больной убежать не может. (Смех.) Что касается естественных наук, то за 5 лет ты можешь окончить высшее учебное заведение, проработаешь после этого 5 лет — это составит 10 лет, проработаешь еще 5 лет, то есть всего потратишь 15 лет, — и чем ты не инженер? Разве такие люди не могут стать профессорами высших учебных заведений? Могут. За 10–15 лет можно овладеть естественными науками.
Сейчас мы уже научились многому в области проектирования, производства работ, монтажа, в известной мере научились и управлять предприятиями. Классовая борьба в основном завершена, а каковы наши задачи? Учеба и строительство. Поэтому в целях процветания Китая и превращения его в индустриальную державу все общество должно вести борьбу с природой, все 600 миллионов человек должны вести борьбу с природой. Этому можно научиться.
Не следует бояться ни «расцвета ста цветов и соперничества ста школ», ни «длительного сосуществования и взаимного контроля». Хорошо, когда критика есть, плохо, когда она отсутствует, когда ее зажимают. Сталин совершил именно эту ошибку. Сталин сделал много хорошего, однако он сделал и кое-что плохое. Он путал две вещи: методы, которые следует применять по отношению к врагам, он применил в отношении народа, для разрешения противоречий внутри народа. Нельзя было сказать худого слова в адрес правительства, нельзя было сказать худого слова в адрес коммунистической партии, но если ты сказал его, то это было событием: тебя тут же объявляли агентом и арестовывали. Поэтому сейчас мы не приветствуем забастовки рабочих и учащихся, демонстрации и петиции. Но мы должны бороться против бюрократизма, преодолеть его, и тогда таких вещей, как забастовки рабочих и забастовки учащихся, будет меньше. А что делать, если они произойдут и в этом случае? Если произойдет забастовка, к ней следует применять методы, которые используются в отношении народа.
В таком случае нужна ли Освободительная армия? Или ее надо распустить? Делать этого нельзя. «Солдат содержат тысячу дней, а используют только в нужный момент». Армия должна быть готова оказать противодействие империализму; Освободительная армия предназначена для использования против империализма, а не против народа. Освободительная армия — это детище народа, а разве сына можно использовать против отца? (Смех.) Это же неслыханно! Детище народа — против народа! Народ — против народа! Так поступать нельзя. Освободительная армия — орудие классовой борьбы, орудие диктатуры.
Мы должны отличаться от гоминьдановцев. Кто больше боится критики? Коммунисты или гоминьдановцы? По-моему, гоминьдановцы. Их партия боится критики больше всего. Они очень боятся чего бы то ни было вроде «расцвета ста цветов и соперничества ста школ». Только мы рискнули выдвинуть призывы «пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ», «длительное сосуществование и взаимный контроль». Мы высказали желание сосуществовать с ними несколько лет, но они даже на это не пошли. В то время они создали Национально-политический совет гоминьдана, я тоже был членом этого совета, коммунистическая партия имела несколько членов в этом совете. Но в каком качестве мы были там? Не в качестве представителей коммунистической партии, а в качестве так называемых мудрых и проницательных представителей общества. (Смех.) Звучит хорошо: мудрые и проницательные. (Смех.) Гоминьдан не признавал нас как представителей коммунистической партии, и вы еще толкуете о каком-то длительном сосуществовании, он не пошел даже на краткое сосуществование. (Смех.) Поэтому о лозунгах «пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают его школ», «длительное сосуществование и взаимный контроль» говорим только мы.
Политическая партия пролетариата бескорыстна, так как ее цель состоит в освобождении всего человечества; лишь освободив все человечество, она может освободить себя. Коммунистическая партия меньше всего должна бояться критики, нас критикой ниспровергнуть нельзя, ветру нас не свалить. Мы не боимся и 12-балльного тайфуна; 12-балльный тайфун способен разрушить дворец, способен вырвать с корнем вот такое толстое дерево (показывает жестом), но коммунистическую партию, народное правительство, марксизм, старых кадровых работников, я думаю, сдуть, ниспровергнуть ему не под силу. (Смех.) Если не под силу сдуть 12-балльному тайфуну, то чего уж тогда говорить о каком-то 5–6, 6–7-балльном ветре.
Вы бывали в Циндао? Я не был, только собираюсь туда съездить, но я был в Бэйдайхэ, там очень приятно купаться в 7-балльный шторм. Обычно в безветрие, когда нет волн, чтобы плыть, надо тратить много сил, но вот налетает тайфун, и сразу же поднимаются волны в один–два человеческих роста. 12-балльный тайфун мне не приходилось видеть.
Что касается критики, то ниспровергнуть нас невозможно, невозможно критикой ниспровергнуть коммунистическую партию, рабочий класс, крестьянство; ниспровергнуть действительно невозможно. Поскольку истина в наших руках, то есть истиной владеем мы, наши доводы более справедливы, чем у любого другого класса. В нашем распоряжении основная масса рабочих и крестьян. Как же можно ниспровергнуть такую партию, такое правительство, которые опираются на основную массу рабочих и крестьян? Как можно критикой ниспровергнуть марксизм? Что можно опрокинуть дуновением — так это бюрократизм; для бюрократизма, наверное, и тайфуна-то не требуется, стоит вот так махнуть рукой — и он свалится. (Смех.) Думаю, было бы неплохо повыдувать бюрократизм, сектантство, субъективизм и тому подобное; их надо выдуть, следует вымести вон бюрократизм и субъективизм.
Только что товарищ Шу Тун поставил вопрос о преимуществах социализма, ибо есть люди, которые сомневаются в преимуществах социализма. Начинают говорить о достоинствах, получается, что кругом одни сплошные достоинства и нет ни малейших недостатков; заговорят об отсутствии преимуществ, получается, что нет даже малейших достоинств. Эти два вида односторонности существуют как в нашей партии, так и вне ее. Борьбу ведут два уклада. Какой из них победит, какой потерпит поражение? Иными словами, решен ли вопрос о том, какой из двух укладов победит: социалистический или капиталистический? Как, по-вашему, определился ли исход этой борьбы? Как указывалось на VIII съезде КПК, исход этой борьбы в основном определился. Кто же победил, кто же потерпел поражение? Потерпел поражение капитализм, победил социализм, в основном победил. Но означает ли это, что он победил окончательно? Нет.
В соперничестве этих двух укладов, являющихся общественными укладами, в основном победил социализм, но победил он не окончательно, он еще не закрепился, и надо будет посмотреть, как пойдет дело дальше. Хотят на это посмотреть и капиталисты, и крестьяне, и буржуазия, и мелкобуржуазные слои крестьянства, и ремесленники из мелкой городской буржуазии, выражает желание посмотреть на это и часть людей из нашей коммунистической партии. Какой из двух борющихся укладов победил, а какой потерпел поражение? Можно сказать, что социализм в основном победил, но для окончательной победы еще нужен определенный срок, примерно 2–3 пятилетки. Кооперативы можно укрепить минимум только за 5 лет, а они существуют лишь год с небольшим.
Что касается борьбы двух идеологий, буржуазной идеологии с пролетарской, марксизма с немарксистскими доктринами, что касается борьбы этих двух идеологий, то есть борьбы в сфере форм сознания, то здесь дело обстоит несколько хуже; поэтому сейчас наблюдается определенная путаница, неразбериха в области идеологии. Главная тема сегодняшнего моего выступления — вопросы идеологии, и на это есть свои причины. Даже если в общественном укладе происходят изменения, идеология до известной степени остается неизменной. Особенно в области мировоззрения, в области борьбы двух идеологий: буржуазного мировоззрения с пролетарским, материализма с идеализмом, диалектического материализма с метафизическим идеализмом либо с метафизическим материализмом — требуется гораздо более длительный период.
Многочисленна ли сейчас в нашей стране интеллигенция? Видимо, что-то около 5 миллионов человек, из них в учебных заведениях — высших учебных заведениях, средних и начальных школах — 2 миллиона; есть интеллигенция в партийных и правительственных органах, в армии, в экономических организациях, в сфере торговли, промышленности, в области литературы и искусства. Говорят, что общее число интеллигентов равно 5 миллионам человек. Из них только меньшинство исповедует марксизм. Наша страна — страна с отсталой культурой, но и 5 миллионов интеллигентов — это немало. Поэтому мы должны как следует использовать армию интеллигенции. Но эта интеллигенция, можно сказать, интеллигенция буржуазная, окончившая буржуазные учебные заведения и испытавшая влияние буржуазного общества.
Что касается меня, пролетарского интеллигента, то ведь таковым я стал лишь потом. Я думаю, что так обстоит дело и со многими присутствующими здесь интеллигентами. Во время родов твоя мать ведь не ставила перед тобой задачу: стань коммунистом, исповедуй марксизм. В подобном положении был и я. Родив меня, мать вовсе не говорила мне этих слов (Смех.), да она и не знала о том, что в мире существует марксизм, что есть коммунистическая партия. Лишь потом социальная борьба вынудила меня пойти на гору Ляншань[115]. Моей горой Ляншань оказались горы Цзинганшань. У каждого из вас есть своя гора Ляншань, хотя фактически гора Ляншань находится как раз в вашей провинции Шаньдун.
По-настоящему исповедует марксизм меньшинство [интеллигенции], наверное, около 10 процентов, что составляет от 5 миллионов примерно 500 тысяч человек, возможно чуть-чуть больше. Я говорю о понимающих марксизм по-настоящему. Кроме того, наверняка несколько процентов интеллигентов в корне отрицают марксизм и в отношении нас занимают враждебную позицию, но они не агенты. Эти люди — демократические деятели, но их сердца преисполнены недовольства. А есть ли среди них такие, кто решительно выступает против нас? Думаю, что есть, но их немного. Более 80 процентов — это промежуточные элементы. Настоящих марксистов мало. Если этих людей посылают в деревню, там они ни к чему не проявляют интереса, а попав на завод, они посмотрят, побродят и тут же покидают его. Вместо того чтобы слиться воедино с рабочими и крестьянами, эти интеллигенты отмежевываются от них. Мы говорим: лучше слиться воедино с рабочими и крестьянами; они же утверждают, что лучше отмежеваться от них. Они не могут слиться воедино с рабочими и крестьянами из-за эмоционального несоответствия. Интеллигенты не способны слиться чувствами с трудовым народом, они отделены от него своего рода стеной. Мировоззрение этих людей не претерпело изменений.
Коренная причина этого кроется в их буржуазном мировоззрении, отсюда же проистекает и их идейная путаница. Почему они впадают в идейную путаницу? Их неустойчивость напоминает неустойчивость растущей на стене травы, которая от дуновения ветерка клонится то в одну, то в другую сторону, а когда ветер прекращается, она выпрямляется; однако как только снова подует ветер, она опять начинает клониться. Такой ветер поднялся в Венгрии и на XX съезде КПСС, дул такой ветер и из других мест. В мире всегда где-нибудь дует ветер, от которого подобные люди склоняются то в одну, то другую сторону. Гордясь собой и задирая хвост, они считают себя интеллигентами, а значит — незаурядными личностями. В нашей стране интеллигенция очень ценится. Но в таком вопросе, как мировоззрение, она является не настоящей пролетарской интеллигенцией, а буржуазной и мелкобуржуазной интеллигенцией и принадлежит к общей категории буржуазной интеллигенции. Она не против называться мелкобуржуазной интеллигенцией, но не желает, чтобы ее называли буржуазной интеллигенцией. Однако основная категория все равно остается категорией буржуазии. Только по прошествии определенного периода марксизм может одержать решающую победу. Этот период продлится, видимо, 3 пятилетки (несколько лет уже прошло); видимо, понадобится еще десяток с лишним лет.
Но мы должны завоевать их [на свою сторону]. Знаете ли вы, кто сейчас преподает? Они. Они учителя, они издают газеты, они преподают в учебных заведениях, они планируют в наших хозяйственных органах и выполняют различную другую работу, они инженеры; мы и дня не можем обойтись без них. Среди присутствующих здесь товарищей также есть интеллигенты, которых сравнительно немного. И если вы скажете, что мы можем обойтись без них, это будет неправильно. Мы не можем обойтись без них, без них некому будет учить, так как 2 миллиона из них преподают в высших, средних и начальных школах, работают в газетах, занимаются литературой и искусством. Но, пожалуй, нельзя причислять к интеллигенции того, кто исполняет в Шаньдуне роли военных в операх, кто выступает в качестве сказителя с шаньдунскими барабанами. Правда, Мэй Лань-фана надо считать интеллигентом, Мэй Лань-фан — интеллигент. У вас есть свой шаньдунский Мэй Лань-фан? Как его зовут? Или вы, шаньдунцы, не знаете своего шаньдунского Мэй Лань-фана?
Я снова возвращаюсь к вопросу об интеллигенции, вышедшей из рабочего класса. Рабочий класс в ходе руководства революцией добился завоевания на свою сторону группы интеллигентов, поставив их себе на службу. Именно таким образом был завоеван и Маркс. Маркс, Энгельс, Ленин, будучи интеллигентами буржуазными, служили рабочему классу. То же самое произошло с нашей китайской интеллигенцией; теперь мы имеем группу интеллигентов, которые разбираются в марксизме и которые, как я только что говорил, составляют около 10 процентов от 5 миллионов человек, то есть их около 500 тысяч. Они — ядро всей интеллигенции.
[113] Бао-гун — справедливый судья в старых китайских пьесах. — Прим. ред.
[114] Чао Чже-фу (1894–1970) — китайский педагог и политик. Член КПК с 1927 года. Делегат VII и VIII съездов КПК. Занимал пост губернатора провинции Пинъюань с 1949 по 1952 год. После упразднения провинции Пинъюань в 1952 году, стал вице-губернатором провинции Шаньдун в 1953 году и депутатом ВСНП. С 1956 по 1958 год — президент Шаньдунского университета. — прим. Гриня
[115] Ляншань (гора Лян) была цитаделью повстанцев в китайском классическом романе «Речные заводи». — Прим. Маоизм. ру