— Тетю Клаву… Александр Александрович… бухгалтер… требует в контору…
— А я на станцию за почтой, — добавила Панька и побежала, широко размахивая тонкими руками.
Бухгалтер Александр Александрович встретил Клаву ворчливо:
— Поразгоняли всех… а я тут хоть караул кричи… И сведения давай, и материалы выписывай. Придется вам сведениями заняться по уборке… Слышали, как Сидорыч с Валей вчера маханули?
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Федор вместе с Сашкой принялся за ремонт мотора третьего комбайна. Он снял крышку блока и посмотрел клапана. Они оказались подгоревшими… Сашка наскоро соорудил приспособление и, вооружившись ручной дрелью, начал самую скучную работу — притирку клапанов.
Федор проверял ход поршней. Он был сегодня сосредоточен и молчалив, с Сашкой почти не разговаривал. Вдруг Сашка бросил дрель, присел на колесо стоявшего рядом комбайна и захохотал. Федор с недоумением посмотрел на него.
— Ты чего? Свихнулся, что ли?..
Сашка едва взглянул на Федора глазами, полными слез, и снова затрясся от хохота.
Федор знал, что Сашка мог очень долго смеяться по самому пустяшному поводу, поэтому, махнув рукой, принялся за поршни.
— Понимаешь… какая штука… — начал Сашка, вздрагивая от смеха. — Вспомнил я, как приехал Степан Петрович. Подсекин меня позвал тогда и сказал, чтобы я спрятал самовары да кастрюли, что мы тихонько чинили. А накануне мы, значит, один заказик выполнили, водки получили и тюкнули подходяще. Голова болит, страсть. Пока, говорит, ты заховаешь куда подальше, а я в это время буду шарики крутить директору в конторе. Я, значит, пришел в мастерскую часов в семь и потащил мешок со всякими кастрюлями и самоварами в бункер — вот в этот самый комбайн. А Головенко цап-царап меня вместе с мешком…
Сашка радостно всхлипнул и, ударив себя ладонями по коленкам, разразился новым приступом хохота.
Федор не выдержал и тоже засмеялся. Он любил этого старательного, жизнерадостного парня. Сашка был хорошим слесарем, знал тракторы и комбайны в совершенстве. Работал он добросовестно, но очень медленно. Зато все, что выходило из его рук, было безусловно высокого качества.
— Тебя женить, Сашуха, надо. Что холостяком ходишь, — сказал Федор.
Сашка подумал и ответил:
— Не время еще. Надо войну кончить… Потом!
— Ты бы пить бросил.
— Пить. А разве я пью? Это через Подсекина. Я паял, лудил, ну, значит, вроде в компании с ним. Приходилось. А так к водке у меня нету пристрастия.
— Ну, вот и брось совсем. И женись. Неужели на примете никого нет?
— Есть-то — есть, да она не больно на меня глядит.
— Кто такая?
Сашка безнадежно махнул рукой.
— Шура Кошелева…
Федор оторвался от работы и посмотрел на него. Шура Кошелева — краснощекая, с веселыми глазами, белокурая девушка была какой-то на удивленье чистой, как свежий снег. Своей бесхитростной, детской восторженностью она вызывала хорошие улыбки у товарищей. Она принадлежала к тем девушкам, которыми нельзя не любоваться.
— Хорошая девушка, — раздумчиво сказал он.
Сашка горестно вздохнул.
— Лучше не надо… Обходительная, симпатичная. Да она за меня не пойдет. Ласковая, а только не то… Я вижу.
Это горькое чувство любви без взаимности было знакомо Федору: он вспомнил Марью. И вдруг Сашка, пьяница, каким он знал его, показался ему совсем другим человеком, и Федору стало жаль парня.
— Ничего, друг… Это ничего… — проговорил он.
— Я знаю, что ничего.