— Ах, батюшки, чего же мы стоим. Пошли, бабы, вот на тот пригорочек.
Сидорыч посмотрел на пригорок, на который указывала Марья, и деловито сказал:
— Тут, я думаю, вам не стоит начинать. До обеда мы до него доберемся. Идите куда подальше.
— Неужто доберетесь? Тут ведь гектаров двенадцать будет до того пригорка.
— Вот нам столько как раз и надо.
Женщины недоверчиво посмотрели на Сидорыча, но спорить с ним не стали. Марья увела их к кустам.
Когда пришли девушки, машина у Сидорыча была уже заправлена. Он с наслаждением позавтракал, попил парного, еще тепловатого молока и закурил толстую папиросу из свежего самосада.
Валя возбужденно рассказывала:
— Знаешь, Петр Сидорович, ночью какой шум был. Герасимов никак не думал, что мы будем всю ночь работать. Коней всех распустил, даже кладовщику сказал, чтобы спать шел. А мы — всю ночь. Вот хлопот ему было!
Сидорыч, посмеиваясь, выслушал ее и завел трактор.
— А знаете, Петр Сидорович, я ведь, по правде сказать, думала, что у вас дело не так гладко пойдет. А вы, оказывается, настоящий тракторист.
— Мы все Степахины такие. Сын — от отца, так и идет. За что возьмемся — дело в руках прямо горит. Ванюшка-то мой, или плохой тракторист был? — подмигнув, сказал Сидорыч.
Валя поняла намек и покраснела.
— Чего-то долго письма не шлет… — грустно сказал Сидорыч. — Тебе тоже нет? Нонешняя молодежь скорей зазнобушке напишет, чем отцу с матерью.
Валя окончательно смутилась и тихо ответила, что она тоже давно не получала ничего.
— Напишет, — уверенно заявил Сидорыч и залез на трактор. — Ну, красавицы, поехали?
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
Герасимов провел беспокойную ночь. Получалось что-то не похожее на прошлые годы. Такого еще не было, чтобы комбайны работали ночью… Да и как можно было рассчитывать, что Головенко так быстро справится с ремонтом. Не дальше как позавчера Герасимов разговаривал с механиком. На его вопрос, когда выйдут комбайны, Подсекин только присвистнул и безнадежно махнул рукой.
Герасимов чуть свет кинулся к Головенко.
— Я к тебе вот по какому делу. Людей своих не дадите нам? К амбарам да на ток надо: зерно сушить. У нас неуправка, а оставлять зерно так — нельзя: гореть будет.
Он говорил торопливо, глаза в запавших орбитах сухо блестели от бессонницы, борода растрепалась.
— Сегодня один комбайн работает?
— Два. Паша Логунова тоже выехала.
Герасимов озабоченно ухватился за бороду.
— Скажи на милость. Значит, надо… — Он не договорил и побежал в деревню.
Когда пришли на ток женщины из МТС, обрадованный Герасимов бросился к ним.
— Давайте, девушки, давайте, милые. Будем сегодня зерно сортировать, сушить.
На работу вышла даже жена бухгалтера Варвара Карповна, женщина уже немолодая, полная и рыхлая, ходившая зимой и летом в махровом халате, любительница побыть в веселой компании и посплетничать. Она варила мужу обеды, ухаживала за многочисленной стаей кур и читала старинные, потрепанные, без начала и без конца, романы. Выход ее на работу удивил колхозников. Никто не знал, что накануне ей пришлось выдержать крупный разговор с мужем, который пригрозил «расславить» ее через стенгазету. Увидев руки Клавы, она разволновалась:
— Мыслимое ли дело, с такими руками выходить.
Клава ничего не ответила и, превозмогая боль, принялась перелопачивать рассыпанное для просушки зерно. Впрочем, работать ей пришлось недолго. Из МТС прибежала Панька и, тяжело переводя дух, торопливо сообщила: