Трактористы, возвращавшиеся с обеда, с любопытством веселыми глазами посматривали на него. Сидорыч достал кресало и принялся высекать огонь. Искры сыпались, но фитиль не загорался.
— Что-то твоя «катюша» сдала. Не действует. На вот, прикури от керосинки. — Федор поднес Сидорычу зажигалку. Старик яростно распалил толстую самокрутку и, сплюнув под ноги, заявил:
— С таким чортом никакая «катюша» действовать не будет. Только давеча приладился закурить, а он как заблажит из-под трактора — «Давай семь восьмых». А у меня в жизни такого ключа не бывало. Сунул я фитиль в карман, как есть, без патрона, вот он и обтерся. Поди, зажги теперь.
В голосе Сидорыча чувствовалась горькая обида. Никто из трактористов на этот раз не смеялся над ним. Они, покуривая, молча переглядывались, не понимая, о ком говорит старик.
Сидорыч поджёг папиросой фитиль и, когда кончик его обгорел, бережно засунул в винтовочный патрон.
— Каждая вещь нежности требует, чтобы все было в аккурате. А то что ж…
К ним подошел Подсекин. Он был зол на Сидорыча за то, что тот добился своего, получил трактор.
— Ты почему не на поле… т-тракторист?
Сидорыч сердито взглянул из-под лохматых своих бровей на Подсекина, потом вскочил с земли, по-военному одернул рубаху и, приставив руку к белой лысине, отрапортовал:
— Так что ботинок треснувший, пришел за новым, товарищ механик.
— Какой ботинок?
— Обнаковенный, железный, на гусенице.
Подсекин презрительно фыркнул:
— Башмак, а не ботинок. Лапоть, может, еще скажешь. Эх, ты!
Сидорыч потянул носом и оглянулся на смеющихся ребят.
— Зачем ты трактор остановил? К старухе захотел? Нашел причину, чтобы побывать в деревне? С твоим башмаком трактор еще целый сезон мог бы проходить.
Сидорыч молчал. Подсекин, довольный произведенным впечатлением, продолжал:
— Какое ты имел право самовольно останавливать машину? Сегодня же подам рапорт директору, чтобы он снял тебя с трактора. Тоже мне тракториста выкопали. Пусть сажает обратно на керосиновую бочку.
Угроза подействовала на Сидорыча так, как этого и ожидал Подсекин. Старик болезненно сморщился.
— Ты что напал на человека? — тихо проговорил подошедший в это время Федор. Лицо его и засученные по локоть руки были черны от автола. Подсекин резко повернулся к нему.
— А ты что за адвокат? Делайте свое дело и не вмешивайтесь, где вас не спрашивают, товарищ Голубев.
Подсекин был не в духе. Головенко в шесть часов поднял его с постели и вызвал к себе. Беседа была короткой, но Подсекин вышел из кабинета красным и вспотевшим. Он с утра придирался к трактористам, ремонтировавшим машины.
— Понасажали на тракторы чорт знает кого и отвечай за всякого.
Федор посоветовал:
— А ты бы полегче выражался, товарищ механик. Не оскорблял бы людей.
— Я оскорбляю? — Подсекин побагровел. — Я, как руководитель, имею право делать замечания!
— Замечания ты делать можешь, а унижать человека тебе право не дано.
И холодный тон и суровый взгляд Федора ничего не предвещали доброго для Подсекина. К тому же угрюмо молчавшие трактористы, видимо, были на стороне Федора. Лицо Подсекина исказила кривая усмешка. Он театрально ласковым тоном сказал:
— Ты не в духе, Федя, — я понимаю. Но думаю, что не стоит личные настроения смешивать с общественными. Сердечные дела нас не касаются. — И неторопливым, но осторожным звериным шагом пошел к мастерской.
Федор, поняв намек, шагнул было к Подсекину, забыв про негнущуюся ногу, схватился рукой за гусеницу трактора и несколько секунд постоял, уцепившись в нее, превозмогая душевную боль. Потом он завел трактор и выехал в поле.