— Ну, как работается? Это вы за сегодня сжали столько?
— За сегодня.
— Первый день жнем…
Станишин, повернувшись к председателю, спросил:
— Почему ребятишки у тебя на поле?
Герасимов прикинулся непонимающим.
— А где же им быть, Сергей Владимирович, им тут с матерями как раз и хорошо.
— Не хитри. Почему детсад не организовал?
— Не успел, товарищ Станишин, помещение еще белится. Нельзя же в грязное.
— Ты в этом году урожай думал собирать?
— Что и говорить, думал. Только вот… У добрых людей комбайны работают.
Женщины окружили их. Марья Решина жестко сказала:
— У многих ребятишки без присмотра. Не столько работаешь, сколько за ними глядишь.
И, перебивая друг друга, все заговорили разом.
— А ведь побьют тебя, товарищ Герасимов. Имей в виду, я тебя защищать не стану, — сказал Станишин, кивая на них.
Женщины расхохотались.
— Мы с него штаны спустим да крапивой! Он у нас дождется!
— Самого нянчиться с детьми заставим. Наденем на него передник. Пускай за ребятами ходит.
Дед Шамаев пробрался к секретарю.
— Может, вам некогда, товарищ секретарь, да, думаю, не обидите нас. Как там на фронтах дела?
За годы войны Станишин привык к таким вопросам. В дни, когда наши войска вели тяжелые оборонительные бои с озверелыми фашистскими полчищами, отходя на восток, каждый тяжело переживал сообщения с фронта. Станишин не утешал людей; с болью в сердце он сообщал им суровую правду. И в этой правде было самое главное. Она заставляла людей переоценивать свой труд, свои поступки; примерять, все ли сделано для того, чтобы как можно скорее изгнать врага с советской земли. И теперь, когда наша армия вела победоносное наступление, в словах Станишина не было излишней восторженности: гитлеровцы еще не добиты, враг и здесь, рядом — на границе.
Он коротко рассказал притихшим людям о продвижении Красной Армии.
Дед, дослушав до конца и как бы оправдываясь, сказал:
— Мы почему интересуемся? У каждого то ли брат, то ли сын с этой гадиной, Гитлером, воюет. Вот у ней, — и Шамаев показал на одну женщину с серпом, — три сынка на фронте. У меня, дорогой товарищ секретарь, двое сыночков дерутся. А вон у Марьи мужа убило…
Станишин знал в лицо многих колхозников. Он взглянул на Марью.
— Как дела у вас с агрономом, Марья Васильевна? — спросил он.
Марья глубоко вздохнула, поправила платок и подняла глаза на секретаря:
— Ничего. Работаем… — ответила она. — В этом году семян соевых наберем на целое поле.
— Вот как, — обрадовался Станишин.
Герасимов, видимо, не разделял восторга Станишина. Он отвернулся и стал глядеть в поле, приставив ладонь к глазам козырьком.