– Ненавижу пачкать одежду кровью.
Я зажмуриваюсь, представив эту картину.
– Нет, я не спрашиваю, почему ты их пощадил. – Уф-ф. – Я имела в виду, почему ты их отослал?..
– Я знаю, что ты имела в виду, – перебивает Голод.
Ну-ну. Похоже, это у него юмор такой.
– Они будут готовить следующий город к моему прибытию.
Так же, как готовили мой город. При этой мысли меня окатывает волной страха.
– И, – добавляет всадник, – отвечая на твой вопрос – нет, я не насиловал ту девушку, о которой ты беспокоилась. Я бы никогда такого не сделал.
Он говорит это с твердостью, обычно присущей тем, кто сам был когда-то жертвой насилия.
Неужели могучий Голод мог подвергнуться насилию? Это не так уж неправдоподобно, если вспомнить все те пытки, которые ему наверняка пришлось перенести.
– Тогда зачем ты отправил ее в спальню?
Жнец не отвечает.
Я пытаюсь снова:
– Она жива?
– Тебя-то это почему волнует? – говорит он.
Потому что она была молода и напугана, и я отчасти узнала в ней себя.
– Значит, волнует, – говорю я.
Чуть погодя Голод вздыхает.
– Жива. Пока что.
Когда мы покидаем Коломбо, люди – живые люди – выглядывают из своих домов. Где-то вдалеке я слышу детский смех.
Я смотрю на них в замешательстве. Голод не оставляет города нетронутыми.
Всадник за моей спиной свистит.
Что ты задумал, Голод?
Затем я слышу позади нас какое-то отдаленное жужжание.
Оглядываюсь через плечо: небо на горизонте потемнело и, клянусь, темнеет все больше с каждой секундой.
– Что… что это за шум? – спрашиваю я, отворачиваясь. Меня бросает в дрожь.
Всадник шепчет мне на ухо:
– А ты разве не знаешь?
Я напрягаю слух. Шум становится все громче и громче, небо продолжает темнеть. Только после того, как крупное насекомое врезается мне в плечо, я начинаю понимать.
Я отмахиваюсь от этой твари, но тут же налетают еще три. Я снова оглядываюсь и понимаю, что темное небо движется.