– Та, которую ты пощадил, – формулирую я иносказательно.
Брови Жнеца сходятся над переносицей, и на какой-то момент меня предательски завораживает его красота. Не поймите меня превратно: мудак он и есть мудак, и трахаться я бы с ним не стала, разве что совсем уж от отчаяния, ну, или вот это самое – минет во имя человечества. Но все-таки он красавчик.
Брови у Голода расправляются.
– Ах да, – говорит он. – Чуть не забыл.
И уходит.
Это… это не ответ. И уж точно не конец разговора.
Я бросаюсь следом за всадником.
– Что с ней случилось?
– Вы, люди, такие любопытные и коварные существа, – говорит он, шагая впереди меня по коридору.
– Ты ее изнасиловал? Убил?
– Этот разговор почти такой же скучный, какой была она сама, – говорит Жнец, не удосужившись повернуться ко мне лицом.
– Была? – повторяю я. – Так ты ее убил?
У меня сводит желудок. Ну конечно, убил. Это же Голод.
Жнец не отвечает, и мне остается только прокручивать в голове всевозможные ужасные сценарии.
Вслед за Голодом я выхожу через парадную дверь. С заднего двора все еще доносятся тихие стоны, но я не вижу никого – ни живых, ни мертвых.
Голод свистит, и через мгновение словно из ниоткуда вылетает его конь, цокая копытами по разбитому асфальту.
Я застываю на месте.
– Погоди. Мы что… уезжаем?
Уже?
– Мне здесь больше нечего делать, – говорит Жнец. Конь останавливается перед ним.
Голод поворачивается ко мне, подхватывает меня за талию и усаживает в седло. Миг спустя он и сам оказывается на коне.
– Стой, стой, стой, – говорю я. – Я ведь даже не позавтракала, и мне нужно взять свои вещи!
– У тебя нет вещей, – невозмутимо говорит всадник. Цокает языком, и его лошадь трогается рысью прочь от дома.
Я тоскливо оглядываюсь через плечо.
– Теперь нет.
Прощайте, ножи.
Я снова поворачиваюсь лицом вперед.
– Ты уже убил своих стражников? – спрашиваю я, когда мы проезжаем по улицам города.
– Был соблазн, – признается всадник, – но нет. Я отослал их прошлой ночью.
– Почему? – спрашиваю я, чуть повернув голову.